Лукин крупными шагами прошелся взад-вперед по комнате, остановился у окна, посмотрел на темную улицу и, вдруг круто повернувшись к Никите, сказал:
— Ты, вот что, поезжай сейчас в Кувару к Полунину и все ему расскажи. Может быть, он там Рябова задержит да опросит. А я тут кой-какие меры приму. Да один не езди, возьми с собой Хвало. И, пожалуйста, поскорее…
— Я сейчас, я немедленно, — сказал Никита и вышел из комнаты.
Прямо от Лукина он побежал к избушке дежурных разведчиков и застал Хвало сидящим у стола с какой-то растрепанной книгой в руках.
Человек пять партизан конного взвода, разместившись вдоль стен на деревянных некрашеных скамьях, лежали, о чем-то негромко переговариваясь, и, позевывая, курили, видимо, последние перед сном трубки.
Хвало сидел, низко склонившись над книгой — при слабом свете фитилька картофельной плошки читать было трудно.
— Эй, Хвало! — окрикнул чеха Нестеров, останавливаясь у порога. — Седлай коня. Комиссар тут в одно место съездить приказал.
Хвало поднял голову, посмотрел на Никиту и, не расспрашивая куда и зачем нужно ехать, встал из-за стола. Не торопясь и деловито, он собрал в стопочку все растрепанные страницы, положил книгу на полочку над столом и шагнул к Никите, едва не касаясь головой потолка избы.
— Ты тоже едешь?
— Да.
— Конь у тебя подседлан?
— Нет еще.
— Где встретимся?
— Поезжай по дороге к реке. Я подседлаю и догоню. Подожди у церкви, — сказал Никита и выбежал на улицу.
Конный двор находился недалеко, при доме, где жили оставшиеся с Лукиным разведчики. Нестеров вошел в калитку и у широкого навеса, под которым стояли лошади, увидел пританцовывающего с мороза дневального.
— Слушай, будь другом, — крикнул Никита. — Выведи и взнуздай моего белоногого. В наряд надо ехать, я пока оденусь да оружие возьму.
— Ладно, — сказал дневальный.
Никита вошел в дом, потеплее оделся и, взяв оружие, вернулся во двор.
Его белоногий жеребчик был уже выведен из-под навеса и не только взнуздан, но и заседлан.
Никита проверил седловку, подтянул подпруги и, приторочив к потниковой покрышке шашку, чтобы она не громыхала и не мешала при быстрой езде, сел в седло. Дневальный отворил ему ворота, он выехал на улицу и почти тотчас же увидел Хвало.
— Быстро же ты собрался, — сказал чех и, вплотную подъехав к Нестерову, спросил: — Куда поедем?
— В Кувару к Полунину. Слух тут принесли, что на фронте неустойка и наши Пермь сдали, — сказал Никита. — Предупредить надо… Как бы и здесь чего не случилось, говорят, американо-японские карательные отряды в села пошли…
— Пермь… — сказал Хвало, осекся и замолчал.
— Поторопим, — сказал Никита и пустил жеребчика крупной рысью.
Они проехали по сельской улице между шеренгами еще освещенных домов, от погоста свернули влево к реке и пустили лошадей по той самой дороге, на которой Никита когда-то встретил Селиваниху.
Луны не было, но разгоревшиеся звезды делали ночь достаточно светлой для того, чтобы различать не только дорогу, по которой уверенно, не сбавляя рыси, бежали лошади, но и открывшуюся справа реку с черными пятнами оголенного льда.
Где-то впереди упала звезда. Осветила зеленым светом заречный лес и погасла.
— Подожди, — вдруг сказал Хвало.
Никита придержал коня.
Чех подъехал так близко, что коснулся своим стременем звякнувшего стремени Никиты.
— Чешский корпус брал?
— Что? — не сразу поняв, спросил Никита.
— Кто Пермь брал? Чешский корпус? Гайда?
— Не знаю… — сказал Никита. — Ведь слух пока…
— Слух… — повторил Хвало и ниже пригнулся к луке, снова пришпоривая лошадь.
В Черемухово Нестеров и Хвало вернулись уже перед рассветом. Звезды все еще горели, но, потеряв яркость, теперь почти не давали света. Со степи тянул предутренний ветер.
В темном селе светились только окна единственного дома, того, в котором жил Лукин.
Никита остановил жеребчика у плетня ограды и, слезая с седла, попросил Хвало:
— Коня моего сдай, пожалуйста, на конный двор. Я к Лукину зайду — доложу.
— Хорошо, — сказал Хвало, принимая поводья, и поехал вдоль улицы.
Никита вошел во двор.
У крыльца дома он увидел запряженные парой сани и двух партизан, стоящих возле.
— Ехать куда-нибудь собрались? — спросил Никита, взбегая на крыльцо.
— Уже приехали, — сказал кто-то из темноты. — И гостей с собой привезли. Взойди — увидишь…
Никита толкнул дверь и вошел в избу.
Его поразило, что в стряпной половине, где жили хозяева дома, в такой неурочный час все еще горел свет.
Хозяин избы сидел на печи, свесив голые ноги, и сонным взглядом смотрел вниз. Видимо, всю эту ночь ему не давали спать и он томился в скучном ожидании рассвета.
Трое партизан, привалившись к стене, сидели на лавке, и один из них, раскрыв рот, крепко спал, храпя на всю избу.
Из-за двери в ту половину дома, где жил Лукин, доносились громкие голоса враз говорящих людей.
Никита подошел и, не постучав, растворил дверь.
В сизом тумане табачного дыма он с удивлением увидел Селиваниху. Простоволосая, в платке, спустившемся на плечи, она стояла у стола, за которым сидели Лукин, Гурулев и еще двое партизан из партийной ячейки отряда.
