Да, они были испуганы. Они присутствовали при собственной смерти, оставаясь живыми. Их мир, где они жили, работали, любили, рожали и воспитывали детей, встречались с близкими, дорогими им людьми, к чему-то стремились и о чем-то мечтали, тот мир, который находился рядом, за тюремным забором, и в который они еще надеялись вернуться, вдруг был разбит вдребезги, перестал для них существовать и превращался в далекое и мучительное воспоминание.
— О ваших детях позаботятся, — сказал сутулый, прислушиваясь к наступившей тишине. — Американский Красный Крест… Их берет на воспитание американский Красный Крест. Вы должны благодарить, а не кричать, или в ваших душах нет сожаления даже к собственным детям? На что вы хотите обречь их? Вы преступницы и не можете знать своей судьбы…
— Хоть попрощаться с детьми дайте, — несмело сказала в толпе какая-то женщина. — Бирочки на шейки навесить… Может, кто из тюрьмы выйдет, разыщет… Бирочки бы…
— Им лучше не знать, что их отцы и матери были преступники, — сказал сутулый.
Опять наступила тишина, и вдруг раздался голос Ольги Владимировны, громкий, взволнованный, слышный всем:
— Здесь нет преступников, здесь матери своих детей…
— Что-что? Кто это говорит? — пробормотал сутулый, шаря по колонне стеклами черных очков.
— Здесь нет преступников, — повторила Ольга Владимировна. — Не дадим продавать наших детей в американскую кабалу. Преступники — работорговцы…
— Верно! Верно! — не помня себя закричала Наталья. — Здесь нет преступников…
Голос ее в толпе подхватили десятки голосов:
— Не отдадим детей! Душегубы!.. — кричали женщины в исступлении, освободившись от гнета страха. — Ироды…
Сутулый, подняв руку, пытался что-то сказать, но его никто не слушал.
— Уйди, бесстыжий, уйди… — кричала уже вся толпа. — Уйди!
Сутулый повернулся и, волоча пудовые боты, пошел от толпы к американцу, который стоял посреди двора, втянув голову в плечи и спрятав подбородок в меховой воротник шубы. Они о чем-то посовещались, потом все: и американец, и сутулый, и юркий с бородкой, и статский советник, пошли в арестное помещение. За ними поспешили: офицер контрразведки, надзиратель и начальник конвоя.
Во дворе остались только женщины, окруженные конвоем солдат.
Солнце село, и мороз крепчал. Женщины дышали в озябшие руки и переминались с ноги на ногу. Голоса стихли, и слышался только сухой хруст и скрежет снега.
Конвоиры снова застыли на месте и снова казались неподвижными белыми истуканами.
— Почему они так медлят? — сказала Наталья, едва владея непослушными от стужи губами.
— Не знаю… — Ольга Владимировна глубже засунула руки в обшлага рукавов. — Наверное, не решили, что делать…
Мороз донимал все больше. В окнах арестного помещения зажглись мутные огни. Над крышами домов затеплилась первая звезда.
Наконец дверь растворилась и во двор торопливо вышли надзиратель с начальником конвоя.
Надзиратель приблизился к колонне и еще на ходу закричал:
— Мистер Кук очень сожалеет, что вы отказались от помощи Красного Креста… Но ладно — ваше дело… Заключенные, у которых есть дети, останутся здесь вместе со своими детьми. Остальные сейчас будут переведены в тюрьму.
Он кивнул начальнику конвоя и отошел в сторону.
— Матерям остаться на месте! Остальным шагом марш! — скомандовал начальник конвоя.
Поредевшая колонна женщин, на ходу выравнивая ряды, вышла на уже темную улицу. Ворота захлопнулись. Заключенные шли торопливо, стараясь согреться и поскорее попасть в тепло. Женщины даже повеселели — ведь они одержали победу и отстояли детей.
И вдруг до слуха Натальи донеслись женские крики. Сливаясь в единый вопль, они неслись со стороны того самого тупичка во дворе, где остались матери.
Наталья прижала к себе локоть Ольги Владимировны.
— Что это? Что?
Ольга Владимировна вздрогнула.
— Это там…
— Подтянись! Подтянись! Не оборачиваться, — закричали конвоиры. — Шире шаг!..
Опять донеслись крики из гостиного двора и смолкли.
— Это там… Зачем мы ушли… — шептала Ольга Владимировна. — Зачем мы им поверили… Разве можно было верить…
— Подтянись! Подтянись! — кричали конвоиры.
— Обманули нас, обманули… Как же так я, как же так… — По щекам Ольги Владимировны катились слезы. — Обманули, негодяи… Теперь все пропало… Отберут детей, непременно отберут. Они нарочно нас раньше отправили. Много ли там сейчас матерей осталось, теперь им под силу с ними справиться… Наручники наденут, рты заткнут и — по другой дороге в тюрьму…
— Подтянись! Подтянись! Шире шаг! — кричали конвоиры.
— Ваши соображения? — глядя на карту, спросил Колчак стоящего перед ним Лебедева.
Лебедев замялся и сказал нерешительно:
— Они не могли так быстро подтянуть крупных резервов.
— Что же тогда?
— Маневр, ваше превосходительство.
Колчак оторвался от карты и пристально посмотрел на своего начальника штаба. Во взгляде его была настороженность.
