— Теперь не отставай, — сказал он и побежал через темную улицу.
Они пересекли ее наискось, перепрыгнули через канаву и побежали вдоль деревянных мостков, только не по ним, а рядом, чтобы не было слышно топота ног.
Потянулся глухой высокий забор.
— Здесь, — вдруг сказал Лукин, приостановившись, и растворил перед Никитой неприметную в черном заборе калитку. — Сюда, только запри за собой понадежнее…
Лукин скрылся в глубине темного двора, и, запирая калитку, Никита вскоре услышал легкий стук в ставень.
Лукина он догнал уже на крыльце флигеля и не успел еще подняться по ступенькам, как за дверью послышался женский голос:
— Кто там? К кому?
— Ксенья… — почти прижавшись губами к двери, сказал Лукин. — Это я, Ксенья, отвори…
Загромыхал крюк запора, и дверь отворилась.
— Кирилл… — услышал Никита приглушенный женский возглас, быстрый шорох одежды, потом шепот Лукина: «Я не один…»
Дверь распахнулась шире, и Лукин уже громче сказал:
— Проходи, Федотов…
Никита прошел темные сенцы и шагнул в переднюю. Он ожидал увидеть толстую, неуклюжую и болтливую квартирную хозяйку, какой представил ее себе во время разговора с Лукиным в сарае, но вдруг увидел высокую темноволосую девушку с большими карими глазами.
Видимо, стук в окно поднял ее с постели — волосы были заплетены в две длинные косы, туфли надеты на босу ногу. Она стояла, запахивая свой пестрый вечерний халатик, и, приоткрыв рот, будто хотела вскрикнуть, смотрела на Лукина.
— Солдата к тебе на постой привел, — глухо сказал Лукин и кашлянул, как будто вдруг ему стало трудно дышать. — Солдата… Деваться ночью некуда, ты уж приюти, Ксенья, пожалуйста, до завтра, да заодно и меня…
— Солдата? Да-да, хорошо… Проходите… — сказала девушка и шире распахнула дверь в освещенную комнату.
Соседи называли Платона Михайловича Новоселова «стариком», хотя ему едва перевалило за тридцать пять.
Платон Михайлович действительно выглядел значительно старше своего возраста. Его светлые и мягкие, как у ребенка, волосы слишком рано поредели, залысины поднялись чуть не до самой макушки, и лоб с тремя крутыми поперечными складками казался огромным.
Болезнь (у Платона Михайловича было неблагополучно с легкими) наложила частую сеть морщинок у губ и глазниц, состарив лицо по крайней мере на десять лет.
Платон Михайлович о своей болезни никогда никому не говорил, никогда на нее не жаловался, но, правда, часто покашливал и, другой раз случалось, по нескольку дней не выходил из дома. Зато жена Платона Михайловича — Аглая Ильинична — то и дело рассказывала соседям: «Утром проснулся весь в поту. За ночь две рубахи ему переменила… Совсем плох. Лечиться бы послать, да куда теперь пошлешь — вон, что кругом делается…»
Может быть, под влиянием рассказов Аглаи Ильиничны соседи считали Платона Михайловича человеком, совсем разрушенным болезнью, и нисколько не удивлялись, что он нигде не служит.
— Благодать, ему жена такая на счастье досталась, — поговаривали они. — Вовсе бы пропал без нее, больной — что дитя…
Всех, кто жил по соседству с Новоселовыми, действительно поражала энергия Аглаи Ильиничны.
Маленькая женщина с копной рыжеватых подстриженных волос на крупной ладно посаженной голове, с быстрым взглядом больших карих глаз и с твердой решительной походкой юноши, она, казалось, совсем не знала, что такое усталость или уныние. В первый же день, как Новоселовы приехали в Иркутск (а приехали они в июле 1918 года откуда-то из Забайкалья), Аглая Ильинична намалевала на доске вывеску: «Портниха-белошвейка. Принимает заказы на дому. Мужское и дамское белье. Второй этаж направо», и прибила эту доску над входной дверью.
Целые сутки Аглая Ильинична хлопотала, устраивая мастерскую в передней комнате своей маленькой, снятой в наем квартиры, до поздней ночи была на ногах, то и дело бегала за чем-то в город, а на другое же утро уже принимала заказчиков. Их, правда, нашлось немного, но, к удивлению соседей, они все же нашлись, даже несмотря на тревогу в городе, со дня на день ожидающем вторжения белых.
— Не иначе, десятки домов обегала и заказчиков отыскала, — судачили соседи с завистливым удивлением. — Сами бы заказчики нипочем на новую мастерскую так быстро не натакались, их пригласить нужно. Дошлая женщина — такая не пропадет…
Вторжение в Иркутск белых и перемена власти, казалось, совсем не отразились на жизни Новоселовых. Попрежнему работала мастерская, попрежнему Аглая Ильинична с утра до ночи строчила на швейной машинке, и попрежнему Платон Михайлович ходил по комнате, покашливая в ладонь. Работа мастерской даже оживилась, и вскоре Аглае Ильиничне пришлось прибегнуть к помощи мужа. Она поручила Платону Михайловичу закупать товары и разведывать, где можно подешевле достать батист, полотно, кружева и всякие разноцветные ленточки для украшения дамского белья.
— Доктор велел ему побольше на воздухе быть, — говорила она соседкам. — Воздух — первое лекарство. Без дела гулять скучно, пусть по магазинам походит, и мне помощь…
