Теперь нередко по утрам у подъезда дома соседи встречали Платона Михайловича в длиннополом гороховом пальто, с пестрым шарфом на шее и с маленьким чемоданчиком в руках, отправляющегося в город за покупками.
На крыльце в это время неизбежно появлялась Аглая Ильинична и напутствовала мужа:
— Главное, кружева не забудь посмотреть… На барахолку загляни — там иной раз выносят. И пальто, пожалуйста, не распахивай, не простудись…
Платон Михайлович молча кивал жене, покашливал в ладонь и не спеша, походкой прогуливающегося человека, шагал по улице.
Аглая Ильинична провожала его взглядом, пока он не скрывался за углом, затем, перепрыгивая через ступеньку, торопливо взбегала вверх по лестнице в свою мастерскую, и тотчас же там раздавалось жужжание швейной машинки.
Так продолжалось изо дня в день: жужжание швейной машинки, проводы за покупками Платона Михайловича, заказчики…
Жили Новоселовы тихо. Вечерами у них никто не бывал, да и соседи заглядывали редко. Был Платон Михайлович не разговорчив: либо сидел за книгой, углубившись в чтение, либо, заложив руки в карманы черной куртки, ходил из угла в угол мастерской, о чем-то задумавшись, на вопросы отвечал рассеянно, односложно и чаще всего при появлении случайных гостей жены уходил в свою комнату. Гости обыкновенно долго не засиживались. Они боялись помешать Аглае Ильиничне, которая и при них ни на минуту не прерывала работы: либо шила, либо хлопотала по хозяйству, а если и заводила разговор, то только о том, где бы подешевле купить швейные товары, доставать которые в Иркутске становилось все труднее.
— Впору хоть в другой город какой-нибудь Платона Михайловича посылай, — жаловалась она забежавшей за утюгом или сковородой соседке. — Беда просто с товарами, нигде ничего не купишь…
— А и то правда, почему бы и не послать, — советовала соболезнующая соседка. — Съездил бы Платон Михайлович помаленьку — прокатился. По городским бы монастырям поискал — монахини-то больно мастерицы кружева плести…
— Да ведь как его больного пошлешь, — со вздохом отвечала Аглая Ильинична. — Дорога теперь нелегкая…
Платон Михайлович ходил по комнате с таким видом, будто разговор не касался его и только иногда, покашливая в руку и хмурясь, говорил:
— Почему бы мне и в самом деле не поехать? Уж не настолько я болен… Нужно будет, и поеду — ничего со мной не сделается. Болен не болен, а мастерскую не станешь закрывать…
И он действительно вскоре поехал. Случилось это в конце ноября, сразу после того как в Омске захватил власть Колчак.
На вокзал Платона Михайловича провожала Аглая Ильинична. Она усадила мужа в вагон и, сейчас же перезнакомившись со всеми пассажирами, стала упрашивать их беречь в дороге больного Платона Михайловича и, боже упаси, не держать раскрытыми двери в тамбур, чтобы не было сквозняков.
Напомнив мужу, кому из университетских светил — медиков непременно нужно показаться в Томске и какие нужно купить прошвы да кружева, если останется свободное время, она последней из провожающих ушла своей торопливой походкой, когда станционный колокол уже отбил третий звонок.
В дверях она обернулась и крикнула:
— Ну, с богом, ни пуха тебе, ни пера…
Это были последние слова прощания. И Платон Михайлович знал, что относились они не к кружевам, не к прошвам и даже не к его здоровью, а относились к тому главному, для чего он сейчас вошел в это купе и ехал в Томск под видом больного, посланного к знаменитым медикам его беспокойной женой.
Он молча кивнул Аглае Ильиничне и обернулся к окну. На перроне он снова увидел ее. Она стояла, отыскивая глазами окно его купе, и у губ ее появились складки, словно она готова была расплакаться и сдерживала слезы, силясь улыбнуться.
Платон Михайлович хотел постучать в стекло, но в это мгновение загудел паровоз и поезд тронулся. И перрон, и вокзал, и растерянно оглядывающаяся Аглая Ильинична — все поплыло назад. Вагон, ускоряя бег, покатился мимо каких-то железнодорожных строений и длинных красных заборов.
Платон Михайлович снял пальто, размотал шерстяной шарф и сел на полке поближе к окну. Он сидел, опершись о столик, и смотрел на мелькающие телеграфные столбы, железнодорожные будки, черные полуказармы ремонтных рабочих, окруженные стенами темного леса, да на маленькие домики путевых обходчиков.
