Алексей Ангел не взорвался от гнева, когда ему сообщили, что Калоян отказал в помощи. Да и поздно было помогать — Константинополь пал. Бывший император сидел с мертвым взглядом, никого и ничего не видя перед собой. В лунном свете, льющемся из окна, его фигура выглядела призрачной, все со страхом ждали, когда он заговорит. Но он молчал. Махнул рукой, отсылая всех прочь. И только когда Феодора была уже у двери, его губы разжались:
— Ты останься.
Феодора обернулась. Алексей Ангел указал ей на место подле себя.
— Садись.
Девушка села и закрыла лицо ладонями.
— Не сумела? — кротко спросил он.
— Не сумела.
— Почему?
— Потому что я неопытна.
— Но в этом твоя сила!
— И слабость.
— Ну и что?
— Я люблю его.
— А он?..
— И он…
— Тогда не все потеряно.
— Потеряно… Все!
— И что ж теперь?
— Уедем к маме… В Никею.
Бывший василевс замолчал и, глубоко вздохнув, сказал:
— Я сам закрыл себе дверь в Никею.
Он знал, что именно сейчас он не нужен Ласкарису. Патриарх Иоанн Каматир сбежал до падения Константинополя к Феодору и короновал там Ласкариса василевсом. На один ромейский трон пытались усесться сразу трое, не считая завоевателя Балдуина. Алексей Дука Мурзуфл, покинув Царьград, скитался где-то вокруг Цурула. Крестоносцы, занявшие Константинополь, преследовали его по пятам, и ничего удивительного не будет в том, думал Алексей Ангел, если однажды Густобровый постучится в его крепость и попросит убежища. Мурзуфл взял с собой и его жену и его дочь. Наверно, надеется благодаря их мольбам получить прощение за все свои грехи, но напрасно. Алексею Ангелу не нужны ни жена, ни дочь. Пусть только они все объявятся! Он такую встречу им устроит, что подивятся и друзья и недруги… А Калоян?! Тот не только не пришел ему на помощь, но более того, в трагическую для империи минуту посягнул на ее земли, занял Дыбилин, а в Просеке посадил своего человека, какого-то Цузмена. Бывший василевс рассчитывал: если не удастся вернуть Константинополь, можно в безопасности провести старость в Просеке, в этой неприступной каменной твердыне. Но и эту надежду у него отняли. Что же ему теперь делать?
— О Никее мне поздно думать, — еще раз сказал Алексей Ангел.
— И мне тоже?
— Мне будет тяжело расстаться с тобой… Кто мне закроет глаза? Кто вложит мне в руку последнюю свечу? Кто бросит горсть земли на мой гроб?
Девушка молчала. В лунном свете она казалась пришелицей из другого мира. Она была вся в золоте, последнем золоте былой, теперь уходящей роскоши. В ее глазах, больших и испуганных, жила тревога о будущем, которое виделось ей тяжким и безрадостным. Чем ей теперь поможет и как защитит ее этот одинокий старик, все еще называемый евнухами василевсом? Не будет ничего удивительного, если кто-нибудь из его свиты однажды грубо схватит ее, уволочет в темный угол и безжалостно изнасилует. Бесстыдство, наглость и безнаказанность ромеев, окружавших бывшего василевса, стали теперь явлением обыкновенным. Ясно видела сейчас Феодора разницу между теми, из Дыбилина, и этими, здешними, в Мосинополе. Тут был маленький ад, со всеми его кругами. И она находится в круге, где пока еще соблюдаются кое-какие приличия. Но именно — пока.
Эта молчаливая и печальная сцена была прервана появлением Георгия Инеота. Перед крепостью, сообщил он, стоят послы Алексея Дуки Мурзуфла.
— Ага! — зловеще произнес Алексей Ангел. — Я их приму завтра.
Инеот не спросил больше ни о чем.
Мурзуфл, как и предполагал бывший василевс, сообщил через своих послов, что пришел официально просить руки его дочери Евдокии, которую василевс обещал отдать ему в жены, и получить отцовское благословение. Алексей Ангел слушал послов, часто моргая глазами. Эта привычка появилась у него недавно. Послы Мурзуфла старались держаться спокойно, но страх вынуждал их беспрерывно озираться по сторонам. Когда они, наконец, умолкли, Алексей Ангел справился о здоровье своей жены и дочери. Ему ответили, что обе чувствуют себя хорошо, Евдокия намеревалась даже отправиться к отцу вместе с ними, но мать не разрешила, ибо невесте не полагается оставлять жениха.