Волнение простолюдинов напугало знать: если плебеи одержат верх, то ей конец. И она решила сместить с трона молодого василевса и посадить на него Дуку Мурзуфла. Тайный совет объявил о своем решении Мурзуфлу, тот от радости чуть с ума не сошел. Обреченного на смерть Алексея Ангела-младшего пытались сначала отравить, подсыпали ему в вино яд, да, видно, мало, яд не подействовал. Тогда нанятый убийца просто задушил его. Друзей у покойного в городе царей не было, а тем, кто оставался за стенами Константинополя, показали труп в надежде, что они теперь снимут осаду и уберутся восвояси, ибо тот, кто давал им обещания, а потом изменил своему слову, уже мертв. Но крестоносцы на расправу с молодым василевсом ответили новым штурмом, еще более яростным. Новый василевс Алексей Дука Мурзуфл то и дело сменял военачальников. Неизвестные до сих пор имена возникали, возносились и исчезали. Константинополь содрогался от приступов крестоносцев и заговоров. Никто не знал, что его ждет завтра. В этой суматохе пропал и император от народа Николай Канава. Потом его нашли убитым. Все чувствовали, что Константинополь обречен на гибель, и только присутствие патриарха Иоанна Каматира еще вселяло в людей какую-то надежду на то, что все образуется. Патриарх призывал паству к порядку и покорности. Он короновал нового василевса Алексея Дуку Мурзуфла, объявил, что новый император обручен с дочерью Алексея Ангела Евдокией и посоветовал ему появиться перед жителями Царьграда вместе с невестой. Мурзуфл так и поступил и даже привез в город из монастыря ее мать. Старая императрица быстро вошла в прежнюю роль, блеск ромейского двора мгновенно воскрес. По ночам, после очередных штурмов крестоносцев, в городе пылали пожары, а за окнами императорского дворца гремела музыка. Знать веселилась и развратничала, любовь стала легкой и доступной, как во время чумы. Некое странное сумасшествие ослепляло людской разум, закрывало глаза на грозную силу, которая сосредоточилась за стенами города. В Константинополе что ни день рождались фантастические слухи и сплетни. Однажды город проснулся с тревожной вестью: высокая мраморная колонна, воздвигнутая в честь основания города царей и украшенная статуей Константина, якобы накренилась. Люди повалили на площадь, чтобы убедиться в зловещем предзнаменовании. Сверкающая позолотой колонна стояла, как прежде, так же величественно и непоколебимо, но на самом верху ее, возле скульптуры основателя города, темнела трещина, и тяжелая бронзовая статуя грозила рухнуть. Тяжкое уныние охватило людей. Даже новоиспеченный василевс прибыл на площадь, чтобы самолично убедиться в зловещем знамении. Кругом он слышал панические крики:
— Падет город Константинов!
— Как только василевс рухнет с вершины колонны…
— Бог и император Константин лишили Царьград своего благословения…
Мурзуфла охватил великий страх. Он похудел от тревог и волнений. А тут еще каждый вечер в его спальне раздвигались завесы, входила Евдокия. Она уже давно стала ему женой не перед людьми, а перед богом, ибо очень уж спешила наверстать упущенное в монастыре время. После ее ласк он засыпал как убитый и хоть на время отрешался от своих забот и страха.
Каждое новое утро приносило Алексею Дуке Мурзуфлу новые тревоги. И все же он жил надеждой, что город выдержит осаду крестоносцев. Впервые он усомнился в этом во время одной из вылазок за городские стены, когда едва не оказался в плену, а из рук патриарха Иоанна Каматира крестоносцы вырвали икону богородицы — защитницы ромеев.
Это второе знамение привело Густобрового в настоящее смятение, и он решил покинуть Царьград. Оставалось только обдумать, как это сделать и куда направиться…
Калоян не давал послам Алексея Ангела никакого ответа. Царь тайно направил своих людей к крестоносцам: он готов прийти к ним на помощь со стотысячным войском, если они примут потом, после взятия Константинополя, его условия — признают его законным царем всех старых болгарских земель, помогут утвердиться самостоятельности болгарской церкви и будут считать его равным среди других властелинов мира. А пока Калоян продолжал развлекать красивую ромейку. Неопытные в этом деле болгарские кавалеры тем не менее скучать ей не давали: приглашали на состязания лучников, устраивали в ее честь охоты, конные состязания. Девушка была сдержанной, но не надменной. Неловкие ухаживания принимала со смущением. Она знала судьбу византийских принцесс — разменную монету ромейского двора — и потому покорно ждала своего жребия.
Калояну перевалило за тридцать, он был немногословен, но прям душою, — что думал, то и говорил. Эти качества царя, чуждые дворцовым нравам империи, все более поражали ее. Иногда Феодора ловила на себе изучающий взгляд Калояна, и странный трепет пробегал по ее телу. Ее душа — душа ребенка и женщины — волновалась больше, чем когда бы то ни было. Она представляла, что, может быть, он поднимет ее на своих крепких руках высоко-высоко, как когда-то Иванко поднял ее мать. И Феодора, замечтавшись, прикрывала глаза.