Только по анкетным данным в нашу область по переселению для работы в сельском хозяйстве [за 1946 — 1951 годы] прибыло более 7000 семей, имеющих производственные специальности и никогда ранее не работавших в сельском хозяйстве, в том числе: сапожников — 641, электриков — 325, токарей — 230, учителей — 203, поваров — 201, портных — 198, пекарей — 175, работников железнодорожного транспорта — 233, торговых работников — 115, медицинских работников — 73, журналистов и газетных работников — 22, а также парикмахеров, художников, экономистов-плановиков, шахтеров, фотографов, часовых мастеров, музыкантов, артистов и ряд других.
Из отчета переселенческого отдела Калининградской области за 1951 год
ГАКО. Ф. 183. Оп. 5. Д. 136. Л. 38
— Приехали некоторые, получили подъемные и, не спросясь, без всякого уезжали. Даже те, кто получил коров-первотелок. Ведь и льготы были — налог ряд лет не платили. Ночью собирались и уезжали, — свидетельствует Иван Егорович Дынин, бывший секретарь райкома партии в Железнодорожном.
Переселенческий отдел утерял бдительность против воров и мошенников, без всякой проверки наличия прибывших переселенцев и без испытательного срока на колхозной работе оформляет в число плановых переселенцев всякого встречного, случайного человека <..> В связи с чем создалась благоприятная обстановка для жуликов и воров.
Из приказа по Переселенческому управлению РСФСР от 11 августа 1948 года
ГАКО. Ф. 183. Оп. 5. Д. 83. Л. 14
И конечно же, у переселенцев возникала ностальгия по родным местам. У одних она со временем притуплялась, другие не выдерживали и уезжали. «Первое время я все тосковала по России: все здесь было чужое. И дома совсем не похожи на наши, не такие уютные. Кругом леса, зелени много, но — не родина», — вспоминает Анна Александровна Гуляева.
Лидия Васильевна Бе зев а приехала из Владимирской области по вербовке в сентябре 1947 года, поселилась с родителями на хуторе близ Гумбиннена. А уже в октябре ее так одолела тоска, что решила она возвращаться назад.
— Собрались мы с Лешей Майоровым уезжать в Россию. Пошли пешком в Гусев. На станции народу много, билетов нет, в вагон не войти. Леша полез на крышу и меня тащит, а поезд уже отходит. Я испугалась — залезть не смогла, а он так и уехал. Еле тогда добралась обратно на хутор. Было уже поздно, я ночевала в какой-то будке у казармы. Попутчик мой добрался до России, но вскоре возвратился сюда...
Потребовалось время, чтобы сельские труженики почувствовали, что у них под ногами своя земля. Калининградская область становилась родиной для тех, кто рождался в переселенческих семьях.
В предыдущих главах уже упоминалось о том, какое тягостное впечатление производил облик разрушенных войной городов и поселков Восточной Пруссии на переселенцев.
Александр Сергеевич Штучный оказался в Калининграде в сентябре 1947 года:
— От вокзала до центральной площади не было ни одного целого дома — стояли высокие обгоревшие остовы зданий, иногда две-три стены, а впереди возвышались руины Королевского замка. Впечатление такое, что это — мертвый город: скелеты домов, груды кирпичей и следы пожаров.
Развалки (так переселенцы называли руины) таили в себе немалую опасность для жизни людей. «Страшно было ходить по улицам — в любой момент на голову мог свалиться кирпич», — говорит Елена Кузьминична Зорина. «Идешь в Кёнигсберге по улице, а над головой глыбы висят на железке, как на волоске», — подтверждает Нина Андреевна Маркова. «Большинство домов, оставшихся в Немане, — рассказывает Маргарита Павловна Алексеева, — состояло из одних коробок.
Полдома стоит, а другой половины нет. Это было настолько опасно, что чуть ли не каждый день от завалов кто-нибудь погибал».
