Нас забрала к себе жить тетка, сестра нашей матери. У ее мужа остался сруб, и он с моей помощью его отремонтировал. Вместо крыши, без стропил, положили солому. Так и жили. В зиму с 1942 на 1943 год немцев разгромили под Сталинградом, и они стали отступать, особенно румыны и мадьяры. Не стали воевать за немцев эти ихние союзнички. В эту зиму в нашей деревне оказался Василий, по прозвищу Галей. Он еще до войны был командиром Красной армии. Откуда он взялся в нашей местности в то время, мы не знали, может, из плена сбежал. Василий нас, ребят, собрал и спросил: «Оружие есть?». У каждого из нас были автоматы, гранаты и винтовки. И Василий предложил нам, пацанам, под его предводительством нападать на небольшие группы отступавших немцев и мадьяр.
Как-то в нашей деревне, в одном из домов, остановился немецкий взвод, человек тридцать. На санках, которые они притащили вручную, лежали продукты. Мы послали к немцам одну женщину посмотреть, как они расположились. Ночью мы их не тронули, а утром, когда они тронулись в дорогу, мы их обстреляли. Двое немцев упало, а остальные бросили саночки и убежали. Трупы этих двух убитых немцев мы отволокли в ров. Это был первый случай. В другой раз мимо нашего села ехала огромная немецкая машина, у которой спереди были резиновые колеса, а сзади — гусеницы, мы ее звали «Фома». Эта машина остановилась в деревне, а потом, когда она тронулась, мы ее обстреляли из конюшни и из дома. Немцы бросились из машины, оставив в ней двух раненых офицеров. Галей сказал, что это фашисты, и добил их. В машине было обмундирование. Я взял себе танкистские черные штаны и офицерские сапоги и переоделся.
...Зима 1942 — 1943 годов была очень суровая, морозная. Немцы и их союзники отступали. Как-то раз шли они ночью, а утром мы увидели, что много винтовок в снег воткнуто и стоят они, как стебли от подсолнухов. Однажды к нам в хату занесли одного немца с обмороженными ногами. Он просил молока. Тетка дала ему горячего молока. Немец был в звании майора. Пролежал он у нас два или три дня. Ноги у него были обморожены, поэтому распухли так, что даже нельзя было с них снять сапоги. На руке у немца были маленькие золотые часы. Ему мой дядька предложил отдать их, потому что тот все равно умрет, но этот офицер вытащил из-под подушки маленький пистолет и пригрозил им дядьке. Дядька в Первую мировую войну был в немецком плену и немного знал немецкий язык. Он сказал, что этот офицер не немец. Как потом оказалось, это был итальянец. Через три дня немцы стали отступать из села. Однажды утром я различил на фоне снега белых лошадей, на которых сидели люди в белых маскировочных халатах. Сначала я спрятался в стог соломы, но потом увидел на выглядывавших из-под капюшонов маскхалатов шапках-ушанках красные звездочки. Это были наши. Я вылез из стога. Один из конников спросил, увидев меня: «Парень, где немцы?». Я ответил, что один в нашей хате и что у него под подушкой пистолет. Наши ворвались в дом, отняли у офицера пистолет, раздели его, разрезали сапоги, вывели на улицу к оврагу и три раза выстрелили в него. Этот офицер упал, а наши ускакали дальше. Это было днем. На следующее утро мы решили пойти поглядеть на убитого. Ночью был двадцатиградусный мороз. Подойдя к оврагу, мы увидели, что того итальянского офицера не убили. Он сидел на снегу и рукой тер подбородок. Инвалид из нашей ребячьей группы добил этого офицера из винтовки, чтобы не мучился.
Вскоре отыскалась наша мать. Она месяца два шла от Воронежа к своей деревне. Ее тогда, почти голую, подобрала наша разведка в стогу сена. Она чудом осталась жива. На руках и ногах у нее не было пальцев: они были обморожены, и в военном госпитале их ампутировали. Дядька ей вырыл землянку. Брата забрали в детский дом, а сестра, оставшаяся раньше у тетки, перешла жить к матери. А меня призвали в армию...
Война приближалась к концу. В октябре 1944 года фронт подошел к границе с Германией. Первыми населенными пунктами, занятыми Красной армией, стали два небольших городка Восточной Пруссии — Ширвиндт и Эйдткунен.
