Директива по стратегическому развёртыванию, разработанная и утверждённая весной 38-го, была первым документом, который был опубликован в открытой печати. В нём впервые было сформулировано понятие «вооружённые силы Востока», включавшее в себя войска ЗабВО, ОКДВА и 57 ОК, и определявшее цели и задачи этих вооружённых сил в случае войны с Японией. Такой же комплексный подход к военному планированию на Востоке Генштабом в 1940-м и летом 1945 гг., когда в Москве разрабатывали план разгрома Квантунской армии. Был ли разработан такой же комплексный план на вторую пятилетку (1933–1937 гг.)? Автор считает, что это было вряд ли сделано. Не было тогда монгольского театра, ОКДВА не разделилась, а самое главное, не было ещё у страны тех сил, которые были в начале 38-го. Военно-промышленный комплекс развивался во второй пятилетке и только к началу третьей он мог дать армии и стратегам Генштаба всё то, что было необходимо для планирования будущей войны с Японией.
1938 г. был богат на перебежчиков из Советского Союза. Вакханалия террора, убийств, фальсифицированных процессов и внесудебных расправ, развязанная Сталиным, должна была способствовать появлению людей, которые свободу и личную безопасность предпочли Лубянскому подвалу и пуле в затылок.
Поэтому неудивительно, что из страны бежали. Но если в Европе перебежчики, или, как их тогда называли, «невозвращенцы», были разведчиками (Кривицкий, Рейс, Орлов) или дипломатами (Бармин, Беседовский), то на Дальнем Востоке через границу бежали командиры армии и НКВД. В истории известны пока только двое дальневосточников, перебежавших к японцам: майор Фронт и комиссар госбезопасности 3-го ранга Люшков. О Люшкове писали много после 1989 г., а фамилию Фронта скупо упоминали в мемуарах без каких-либо подробностей перехода границы и содержания его показаний.
29 мая 1938 г. начальник артиллерии 36-й мотострелковой дивизии майор Фронт Герман Францевич сел в автомобиль и отправился в одну из частей дивизии. Дивизия дислоцировалась у монголо-маньчжурской границы, и при разбросанности частей попасть из одной части в другую можно было только на колёсах. Но до нужной части майор не доехал, а свернул в сторону границы, через которую благополучно переправился. Заблудиться он не мог. Местность была ровная как стол, а Фронт был опытным командиром, отлично владевшим картой и компасом. На той стороне его радушно приняли, доставили в ближайший разведотдел, и майор, придя в себя после рискованного путешествия, начал давать показания.
Фронт окончил Военную академию имени Фрунзе, потом служил в штабе дивизии в Чите, затем отправился в МНР, где и продолжал службу. Вынужден был убежать через границу, предполагая, что «станет жертвой усмирительной работы» (так в тексте показаний), и зная, что его рано или поздно возьмут из-за его немецкой фамилии, а тогда это было возможно. Были у него и разногласия с комиссаром дивизии, а это также было тогда чревато печальными последствиями. Офицером он был информированным, знал многое и о войсках ЗабВО, и о частях 57-го ОК. И, конечно, во время многочисленных допросов в японской разведке выложил всё, что ему было известно. Японская разведка получила отличную возможность перепроверить и уточнить имевшуюся у неё информацию о советских войсках на Дальнем Востоке и особенно на территории МНР, знании монгольского плацдарма, который, как показали события 1945 г., имел решающее стратегическое значение в случае войны с Японией.
Интересна судьба показаний Фронта. Всё, что он выложил сотрудникам разведотдела японского генштаба, а его, очевидно, допрашивали в Токио, было переведено на японский язык и издано в виде отдельной брошюры, которую разослали в штабы пехотных дивизий для ознакомления (17). В июле 39-го во время сражения у горы Баин-Цаган на Халхин-Голе была разгромлена 23-я дивизия генерал-лейтенанта Камацубара, кадрового разведчика и бывшего военного атташе в Москве. При разгроме дивизии он бежал, бросив офицеров, солдат и штабные документы. После халхингольских боёв все захваченные документы были разобраны в разведотделе. Показания Фронта перевели на русский язык и представили начальнику штаба 1-й армейской группы комбригу Гастиловичу. Комбриг распорядился ознакомить с показаниями сотрудников штаба (на сопроводительном письме 8 подписей), и все документы были сданы в архив. После рассекречивания показания перебежчика и та информация, которую он выдал японской разведке, перестали быть государственной тайной (18).
