Он бил яростно, прямолинейно, но рука у него была выученная. Дворцовая школа и тренировки — в каждом движении. Он любил силовые связки: надавить, заставить отступить, прижать, добить. Но прошедшая дуэль заставила его поумнеть.
Я пустил его напор мимо, подставил пустоту, и он резанул воздух. Сталь полоснула по моему плечу, но задела только ткань. Лезвие ушло в сторону, я ответил скользящим ударом. Он ушёл корпусом, только край мундира распустился хлопьями и лёг на ветер.
— Неплохо, — сказал он и внезапно ударил светом.
Блик обжёг глаза белой пеленой. Генерал успел опустить передо мной тёмный полог — вспышка ударила в него, как в воду, распалась, запела тонко и злобно. Свечение на миг заглохло, я шагнул, разрывая дистанцию.
Мы двигались по крыше широкими восьмёрками. Внизу что-то взрывалось, крыша под нами каждый раз вздрагивала. Фиор выдавливал меня к краю крыши, где карниз был уже залит копотью и стеклом. Я аккуратно уклонялся, но битва шла и на другом уровне.
Тень вязала его Блик в узел, резала отблески на лезвии, пила потихоньку силу, а я ждал нужного момента.
Он стал быстрее. Я пропустил скользящий удар — не глубоко, но достаточно, чтобы стало больно дышать. Тёплая струйка побежала под броней.
— Видишь, Ром? — прошипел он, чувствуя кровь, и улыбнулся уже искренне. — Значит, никакой ты не бог, каким некоторые тебя считают.
Он сделал шаг назад — как будто отступал — и вдруг «распался». Его Блик раздвоился тонкой, неверной тенью; передо мной было два Фиора — оба с клинками, оба в белом, оба на одной линии атаки — в лоб. Приём старый, дворцовой школы, но сыгранный грязно.
Один «Фиор» ударил прямо — высоко, с переносом веса. Второй — «фантом» — ушёл пониже, собираясь резануть мне бедро. Я принял верхний, оставив нижний в работе Тени — и именно в этот момент «фантом» рассмеялся, растворился, а боль врезалась мне в бок сбоку, из мёртвого угла.
Он сдвинул фантом на полшага, а настоящий удар пустил через разрыв в моём поле, под лопатку — коротко, злорадно, с проворотом. Клинок вырвал из меня воздух. Я осел на колено, отталкиваясь свободной ладонью от шершавого камня. Мир на секунду побледнел.
— Учись, — сказал он тихо, почти нежно, и пошёл добивать.
Я сцепил зубы. Тень обняла меня плотнее, сдавила рану, как повязка, свела укол боли в одну точку — эту точку можно было держать. Я шагнул навстречу Фиору. Он этого не ожидал. Думал, ранил меня смертельно.
Мы столкнулись клинками так близко, что я видел в его глазах отражение собственной Тени. На секунду мы застыли — как два зубца, уткнувшиеся друг в друга. Он толкнул. Я отпустил и тут же ушёл вбок.
Его сила ушла впустую, и он едва не рухнул вперёд. Я скользнул влево, по кромке, описал полукруг, и в ту же секунду ударил.
Он дёрнулся — на миг, на полвздоха — и именно этого хватило. Блик зашипел, как горячее масло, побежал назад по клинку к его запястью; он попытался отдёрнуть руку, но моя Тень прилипла к стали, к перчатке, к глазам.
— Что ты…
— Заканчиваю начатое, — тихо сказал я.
Фиор взревел и метнулся вперёд. Последняя ставка, последний рывок. Я пошёл навстречу, шаг в шаг. Наши лезвия скрестились — искры от чар оружия взметнулись в небо. Я заблокировал его руку, провернул своё запястье, и его меч чуть уехал вправо.
— Прощай, Доминус, — сказал я.
Клинок вошёл под рёбра — и я тут же вытащил его. Фиор выдохнул без звука, как выброшенная на берег рыба. Грязно-белый мундир окрасился красным.
Его глаза расширились — не от боли, от удивления. Блик на его ладони мигну и погас. Я отступил на шаг, чтобы не держать его. Он стоял секунду — ещё Доминус, ещё живой. А потом стал падать с крыши.
Я стоял, слушая, как бьётся в горле кровь. Стер тыльной стороной ладони кровь с губ и понял, что она не только его — моя тоже. Плечо жгло, бок ныл тупо и упорно. Мне вдруг стало очень холодно.
— Эта дуэль должна была закончиться ещё тогда.
С крыши открывался вид на половину Альбигора. По улицам бежали люди, подъезжали повозки экстренных служб, выносили раненых и выводили выживших. Я сжал рукоять Тень-Шаля, опустился на пол и закрыл глаза.
Пробуждение было похоже на всплытие из-подо льда. Сперва глухой звон в ушах, потом холодная тишина, сквозь которую медленно проступали звуки артефактных аппаратов.
Я попробовал пошевелиться и понял, что плечо и грудь были на месте, только словно залиты свинцом. Неприятно, но терпимо. Жив. И это уже неплохо.
У изголовья сидела Ильга, согнувшись так, будто охраняла меня от всего мира. В пальцах она всё ещё сжимала мою перчатку. Щека уткнулась в край подушки, ресницы дрожали в такт дыханию. Я едва слышно кашлянул. Ильга вздрогнула, подняла голову — и мир ослепительно прояснился, потому что в нём появились её глаза.
— Ты… — она не договорила. Просто рухнула на меня, как тёплая волна. — Живой!
Объятие получилось не из нежных: я зашипел, когда грудь болезненно отозвалась, но всё равно обнял её в ответ. Ильга смеялась сквозь слёзы, что-то шептала, тёрлась щекой о моё плечо.
