Неладные дела происходили у командарма в последние годы, и, кажется, есть тому объяснение. В 1959-м обреченно заболела его постоянная спутница, жена Екатерина Давыдовна. Врачи признали рак и постановили увезти обреченную в больницу, полунамеком давая понять о болезни мужу. Но по взглядам врачей и по вкрадчивым голосам он догадался что к чему. Попросил разрешения с супругой повидаться. Присел на краешек ее постели, взял за руку и, показывая на заходящее солнце, запел:
Жена подтянула.
Два белых облетающих и отлетающих одуванчика старческими голосами прощались друг с другом навсегда. Романс кратковременности жизни констатировал жизнь. Ибо прошел с певцами по жизни пятьдесят лет. Не завидное ли это постоянство?
Душа Екатерины Давыдовны в мир иной отошла в апреле 1959-го, а, как заявлено в печати, в мае 1960-го Климент Ефремович «по личной просьбе» был освобожден от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Однако отправляли его на пенсию не по желанию, а по старости. К власти привыкшие с властью расстаются труднее, чем с женой.
Многое стал забывать почетный ветеран, часто ошибаться. Пусть на моей совести останутся сообщения о поздравлениях с юбилеями королев бельгийской и голландской. Пытливый читатель уяснит что к чему. С почестями отправленный на пенсию, Ворошилов первые дни просто не знал, куда себя девать, и две недели кряду приезжал в скверик Кремля к фонтану, садился на раскладной стульчик и спрашивал:
— В каком кабинете Брежнев сегодня? В верховном или в цековском?
— В верховном, Климент Ефремович, — отвечали.
— Ну зачем ему два кабинета? Нельзя сидеть на двух стульях. Ну да ничего, я терпеливый. Дождусь, когда выйдет в цековский кабинет, а я тут как тут: займу свой и никуда не выйду.
Убаюканный радужными мечтами, маршал засыпал и… просыпался на даче. Силился вспомнить, что произошло. И не вспоминал. Наконец придумал для себя работу. Выходил с адъютантами на угол и принимал просьбы народа, которые адъютанты записывали в блокноты. А вообще, дряхлел тяжело: забываясь, шел не туда, падал. Ему часто стал чудиться колокольный звон — «Слышите?».
Последний раз я встретился с Климентом Ефремовичем в апреле 1966 года, во время работы XXIII съезд партии, на временном посту при входе в комнату Президиума из зала заседаний Большого Кремлевского дворца, где Президиум съезда в перерывах решал неотложные дела.
Лично Брежнев распорядился Ворошилова в комнату Президиума не пускать. Было от чего. Ворошилов стал многоразговорчив. Других не слушал и не слышал из-за глухоты. Без умолку говорил о чем-то своем, никому не интересном. Распоряжение Брежнева, казалось бы легкое к исполнению по отношению к другим, оказалось очень трудно применимым к Ворошилову. Человек, всю жизнь беспрепятственно проходивший через все мыслимые и немыслимые советские заслоны, представить себе не мог, что его когда-то и где-то смеют не пустить. Он шел — и все! По привычке пошел и в комнату Президиума. Не зная еще о глухоте наркома, я попытался объяснить ему, что заседание Президиума ЦК закрытое. Но старый, не желая ничему внимать, пробивался как таран. Когда же я попытался преградить ему путь, стал меня отталкивать. Сопровождал Ворошилова прикрепленный Иван Котухов. Видя, что дед распаляется, я стал звать Котухова на помощь.
— Иван, — звал я. — Заседание Президиума закрытое. У вас приглашения нет. Я не могу пропустить Климента Ефремовича. Забери его.
Однако Котухов, как и Ворошилов, делал вид, что он меня не слышит. В то же время Ворошилов уже, как заяц в барабан, колотил кулаками в мою грудь.
— Иван, ты же видишь, что происходит. Я так долго не выдержу. И тебе тоже тогда не поздоровится. Уведи Климента Ефремовича. Успокой. Объясни ситуацию.
Котухов вежливо взял маршала под руку и стал не то дышать, не то шептать ему что-то на ухо. Из этого следует, что жажда жизни и деятельности не оставляла К. Е. Ворошилова до конца его дней. Он радовался каждой травке, всякой мелочи и скончался в ночь на 3 декабря 1969 года, в возрасте восьмидесяти восьми лет.
Татаро-монгольские завоеватели не шибко старались разбираться в иерархической лестнице привилегированных российских сословий: боярин звался у них бой яр, дворянин — двор Янин, человек, имеющий коня, — конязь, князь.
Если с их точки зрения подходить к легендарному командарму Гражданской войны, он был воистину конязем: зрелую жизнь провел на коне, перезрелую посвятил развитию коневодства и вывел специальную буденновскую породу лошадей, которая при необходимости могла быть и тягловой, и скаковой, и сельскохозяйственной. В первом случае не уступал тяжеловозам, во втором — ахалтекинцам, в третьем — волам. С одного из таких коней Софиста вылепили конную статую потому, что на нем Семен Михайлович не только больше, чем на других, гарцевал, но и принимал два парада.
