Мгновение она стояла в коридоре, раздираемая противоречивыми чувствами, не зная, как отец примет ее. Цепи, выкованные сегодня утром, были такими непрочными! И то, что она собиралась сделать, могло разорвать их. Она повернула ручку и отворила дверь.
Дэниэл сидел за столом в бордовом кожаном кресле. Одна его рука, сжатая в кулак, лежала на полированной столешнице розового дерева рядом с пустым бокалом из-под бренди. В другой руке он держал карманные часы.
— Папа!
Он не замечал ее присутствия, по-прежнему глядя на циферблат.
В его густых волосах виднелись глубокие борозды, как будто он водил руками сквозь густые, темные волны. Галстук съехал набок, первые несколько пуговиц рубашки были расстегнуты. До этого мгновения Лаура ни разу не видела своего отца растрепанным. Он всегда был безупречен… И непроницаем. Он полностью владел своими чувствами и своим миром. И вот этот человек исчез, стоило Софи щелкнуть пальцами.
Лаура прислонилась к двери, закрывшейся с тихим щелчком.
— По-моему, нам нужно поговорить обо всем, что случилось.
Дэниэл сидел как окаменевший, его лоб прорезали глубокие морщины. Солнечный свет проникал сквозь высокие окна за его спиной, окружая его заревом, боровшимся с тьмой, исходившей из него, с тьмой, которая поразила его душу.
Лаура была знакома с этой тьмой; ее саму наполнял тот же мрак боли и сомнений.
Она подошла к нему, чувствуя, как каждый удар сердца отдается в горле.
— Папа, я понимаю, какое потрясение ты испытал.
Он не ответил, все так же глядя на часы, как человек, застывший во времени.
Она подняла с пола его темно-серое пальто и набросила его на спинку чиппендейловского кресла, стоявшего около окна.
— Ты должен понять, что тетя Софи осталась точно такой же женщиной, какой она всегда была.
Он стиснул зубы, и на его щеке заиграл желвак. Лаура остановилась около отца, глядя на его склоненную голову, на руку, лежавшую на столе, на часы на его ладони с золотой цепочкой, свисающей с края стола. Стекло часов отражало солнечные лучи, затемняя стрелки. Но внимание ее отца было приковано к фотографии, вставленной в крышку часов. К золотой крышке был прикреплен овал, вырезанный из большого фото — портрет Софи, какой она была больше двадцати лет назад.
— Тетя Софи мало изменилась с тех пор, как был сделан этот снимок.
Дэниэл захлопнул крышку, сжав часы в руке.
— Ты давно знала о ее… — Он заколебался, постучав ребром ладони по столу. — Ты давно знала о ее… талантах?
— Около недели. До тех пор она сама о них не подозревала.
Он поднял на нее темные глаза, полные боли.
— Она не знала, что она… она… — Он прочистил горло. — Она узнала только несколько дней назад?
— Она открыла в себе эти способности, когда Ридли нашел эту книгу в винном погребе.
Дэниэл нахмурился.
— Как я припоминаю, Ридли в тот день едва не сломал лодыжку. Какое совпадение!
— Папа, мне кажется, тетя Софи собирается уехать.
Дэниэл постучал кулаком по лакированной столешнице.
— И ты позволишь ей уйти из твоей жизни? — продолжала Лаура, не получив ответа.
— Подозреваю, что она едет на метле.
Лаура смотрела на него и видела, что его боль слишком напоминает ее собственную.
— Ты знал тетю Софи с трехлетнего возраста. Ты когда-нибудь видел, чтобы она причинила кому-нибудь зло?
— Нет. — Он смотрел на стиснутый кулак, из которого высовывалась цепочка часов. — Но это не меняет того факта, что она… ведьма, — сказал он едва слышным голосом.
— Да, она ведьма. Но что это меняет?
— Ты сама видела, на что она способна, — он махнул рукой, и золотая цепочка сверкнула в солнечных лучах. — Она — ведьма! Настоящая, взаправдашняя ведьма!
— Однако я не вижу, чем она отличается от нас. — Лаура смотрела на сжатый кулак отца, но внутренним зрением видела Коннора и боль в его красивых синих глазах. Действительно ли он великий обманщик? Или просто человек со способностями, которых она не понимает?
Она ощутила внутри себя дрожь, вызванную сомнением, которая грозила уничтожить ее, если она слишком глубоко проникнет в правду.
— Ты — ирландец. Это делает тебя иным в глазах таких людей, как Эстер Гарднер. Но делает ли это тебя хуже их?
— Это не одно и то же. Я не могу заставить книгу летать по комнате, — пробормотал он.
— Ты считаешь, что тетя Софи сможет повредить тебе одним из своих заклинаний?
— Нет. — Он не сводил взгляда со своего сжатого кулака. — По крайней мере не целенаправленно.
— И я тоже не верю. — Непрошеный голос Коннора шептал в ее памяти: «Я никогда не сделаю тебе ничего плохого… Ты — мое сердце». И ей почему-то было очевидно, что эти слова искренние. Коннор никогда не причинит ей никакого вреда по своей воле. — Папа, ты не должен допустить, чтобы тетя Софи уезжала. Ты любишь ее, а она любит тебя.
Дэниэл покачал головой.
— Мне нужно время, чтобы подумать.
— Надеюсь, ты будешь думать не слишком долго, папа. Ты можешь все потерять. — Но в то время, как она произносила эти слова, на нее навалилось ледяной глыбой чувство надвигающейся катастрофы.
