Мег с большим трудом удалось уговорить Лауру остаться дома. Она бы и не осталась никогда, но уж больно ее тошнило. А Мег, глядя на Бранку, понимала, как осторожно и продуманно нужно вести себя Лауре, если она не хочет навредить себе и будущему ребенку, потому что если Бранка возьмется защищать своего любимца Марселу, то она и не такое еще натворит. Теперь Мег знала точно: Бранка – человек опасный, но они должны оставаться с ней в хороших отношениях, как-никак у них будет общий внук, а невинный младенец ни в чем ведь не виноват.
– Ох, Лаура, Лаура! – горько вздохнула Мег. – Сколько бед она натворила!
В тяжелую минуту она упрекала дочь:
– И у тебя могла бы быть счастливая жизнь, если бы ты не приставала к женатому мужчине. Ты во всем сама виновата!
Но разве ей что-нибудь внушишь, этой упрямице? Теперь нужно только следить в оба, чтобы она еще чего-нибудь не выкинула.
Наблюдая за Марселу и Эдуардой, Мег лишний раз убеждалась в слепоте дочери. Сколько бы ни твердила Лаура, что Марселу, сам того не подозревая, любит только ее, она ошибалась. Марселу любил свою жену, был от нее без ума, ради нее был готов на все. И Мег опять пожалела свою непутевую дочь, а еще больше своего внука или внучку, над головой невинного младенца с самого начала будут громыхать ссоры и распри. Их и хотела избежать Мег, действуя с умом и осторожностью, умеряя пыл ослепленной Лауры, привлекая на свою сторону Бранку, не раздражая лишний раз Марселу.
А Марселу? Если бы ему еще месяц назад сказали, что он согласится, чтобы его жена вышла на подиум, он бы рассмеялся болтуну в лицо. Или двинул бы его покрепче, чтобы не трепался попусту. Но за последнее время многое с ним случилось, сердце у него стало более зорким, сам он переменился и на многое смотрел другими глазами. Вот и сейчас, глядя на Эдуарду, он радовался не ее красоте, а ее радости. Она казалась задорной девчонкой, какой не была еще никогда. В ней откуда-то взялись беззаботность и озорство, и после показа она принялась приплясывать, а Марселу, уловив ритм, подхватил ее, и они стали радостно отплясывать вместе. Поначалу она его проверяла – частила, медлила, выкидывала неожиданные коленца, но он мгновенно подстраивался к ней. «Я с тобой, я знаю тебя, понимаю», – твердил он каждым своим движением, и вот он уже почувствовал ее доверие, благодарность, она больше не испытывала его, а отдалась какой-то своей внутренней музыке, и они поплыли вместе.
А когда остановились, изумленные возможностью такого полного взаимного лада, Марселу сказал:
– Второй наш медовый месяц мы проведем в Венеции! Завтра же беру билеты!
Эдуарда, глядя ему в глаза, улыбнулась с простодушной детской радостью. Она будто сбросила с себя панцирь, с которым не расставалась, боясь всего на свете, из-за которого держалась так чопорно, и теперь наслаждалась свободой. Она была другой, и по-другому любил и тянулся к ней Марселу. И она верила в эту их совсем новую, неизведанную любовь.
Элена, услышав безудержный звонкий смех дочери, не поверила своим ушам. Неужели Эдуарда? Да она так никогда не смеялась! Наверное, и счастье так же заразительно, как болезни. Вон Милена безудержно хохочет вместе с Нанду, а в другом конце им вторит Эдуарда с Марселу.
– Мы решили ехать в Венецию, мамочка! – сообщила ей подбежавшая Эдуарда.
«Любовь, начавшаяся в Венеции, будет длиться вечно», – в ушах Элены прозвучал голос Атилиу, и у нее больно защемило сердце. Да, любовь была, просто сама она не смогла стать счастливой. Зато счастливой будет любовь у ее детей.
Атилиу тоже был здесь. Он не мог не прийти и не поздравить Нанду. Издалека он почтительно поздоровался с Эленой, а потом, улучив минуту, подошел к Эдуарде. Он хотел наконец объясниться с ней. Он любил ее и дорожил хорошими с ней отношениями.
Как только Эдуарда увидела рядом Атилиу, в ней вспыхнула обида: она не желала говорить с предателем, она предательства не прощала!
Атилиу прекрасно понял выражение этого гневного юного лица.
– Не суди меня так строго, девочка, – сказал он мягко. – Все, что кажется простым, чаще всего оказывается сложным. Ты ведь доверяешь своей матери? И если бы у нее было основание для обиды, она бы обиделась на меня, и я бы вел себя по-другому. Все дело в Элене, она это прекрасно знает. Между нами легла какая-то тайна, недосказанность. Твоя мать что-то таит от меня, ее это мучает, ей со мной тяжело. А мне тяжело без нее.
О том, что любовь немыслима без доверия, Эдуарда знала на собственном опыте. Она могла это понять, но поверить, что ее мать может лгать и скрывать что-то, не могла. Недоверие так ясно отразилось у нее на лице, что Атилиу не нужно было дожидаться ее ответа.
– Попроси почитать ее дневник. Может, тебе она доверит свою тайну. Может, там и нет ничего особенного, и это просто разыгравшиеся после травмы нервы…
– И поэтому ее нужно травмировать еще больше? – не выдержала Эдуарда.
– Мое присутствие усугубляет нервное состояние Элены, – убежденно сказал Атилиу.
