Возможность острова полностью

Естественно, я согласился. Я приехал к нему в следующее воскресенье сразу после полудня. Он жил в небольшом домике в Шевийи-Ларю посреди территорий, пребывающих в стадии активной «креативной деструкции», как сказал бы Шумпетер: сколько хватало глаз, всюду тянулись грязные пустыри, утыканные подъемными кранами и заборами; стояло несколько каркасов будущих зданий разной степени недостроенности. Каменный домик Венсана сохранился, скорее всего, с 1930-х годов и был единственным свидетелем той эпохи. Венсан встречал меня на пороге.

– Это дом моих дедушки с бабушкой, – сказал он. – Бабушка умерла пять лет назад, дед пережил ее на три месяца. По-моему, он умер от горя, на самом деле я даже удивился, что он целых три месяца продержался.

Войдя в столовую, я испытал нечто вроде шока. Вопреки тому, что я любил повторять во всех интервью, на самом деле я не был выходцем из народа; мой отец уже прошел первую, самую трудную часть подъема по социальной лестнице: он стал управленцем. Я, конечно, все равно знал народ, низшие классы: в детстве, бывая у своих дядек и теток, я имел возможность окунуться в их жизнь и знал, как они дорожат семьей, знал их дурацкую сентиментальность, страсть к аляповатым альпийским пейзажам и альбомам великих мастеров в дерматиновых переплетах. В домике Венсана было все – вплоть до фотографий в рамочках, до зеленого бархатного футляра для телефона; после смерти деда с бабкой он явно оставил здесь все как было.

Несколько смущенный, я позволил усадить себя в кресло и только тогда заметил на стене единственный декоративный элемент, относившийся, вероятно, не к прошлому веку: это была фотография Венсана, сидящего перед большим телевизором. Перед ним на низеньком столике стояли две довольно грубые, почти детские скульптуры, изображающие ковригу хлеба и рыбу. На экране телевизора высвечивалась надпись огромными буквами: «Кормите людей. Организуйте их».

– Это первое моё произведение, по-настоящему имевшее успех, – пояснил он. – В самом начале на меня сильно повлиял Йозеф Бойс, в частности, его акция: Ich fuhre Baader-Meinhof durch «Dokumenta»[50]. Это было в самый разгар семидесятых, когда по всей Германии разыскивали террористов из «Фракции Красной армии». «Документа» в Касселе была в то время главной в мире выставкой современного искусства; Бойс выставил эту надпись при входе: он хотел сказать, что приглашает на выставку Баадера или Майнхоф, когда им будет удобно, дабы преобразовать их революционную энергию в позитивную силу, идущую во благо всего общества. Самое красивое, что он делал это абсолютно искренне. Естественно, ни Баадер, ни Майнхоф не пришли: во-первых, они считали современное искусство одной из форм разложения буржуазной системы, а во-вторых, опасались полицейской ловушки – что, впрочем, было совершенно не исключено – «Документа» не пользовалась никаким особым статусом; но Бойс тогда находился в припадке бредовой мегаломании и, скорее всего, просто забыл о существовании полиции.

– Помнится, было нечто подобное в связи с Дюшаном… Какая-то группа, какой-то лозунг типа «Молчание Марселя Дюшана переоценивается».

– Именно; только изначально фраза была на немецком. Но в этом и состоит принцип искусства интервенции: создать действенную параболу, которую потом подхватывают и передают в более или менее искаженном виде, – чтобы рикошетом изменить и общество в целом.

Конечно, я знал жизнь, общество и все такое; но я знал их в будничном варианте, сведенном к самым расхожим мотивам, какие приводят в действие человеческий механизм; я стоял на позициях язвительного наблюдателя социальных явлений, эдакого последователя Бальзака средней руки; но в этой картине мира Венсану не было места, и я в первый раз за многие годы – на самом деле в первый раз после встречи с Изабель – почувствовал, что теряю почву под ногами. Его рассказ напомнил мне рекламную кампанию «Двух мух на потом», в частности футболки: на каждой из них была отпечатана цитата из «Учебника хороших манер для девочек для использования в воспитательных учреждениях» Пьера Луиса, любимой книги героя фильма. Было отобрано около дюжины разных цитат; футболки сшили из какого-то нового материала – блестящего, полупрозрачного и очень легкого, поэтому их вложили под блистер номера «Лолиты», вышедшего накануне премьеры. По этому поводу я встречался с дамой, которая теперь сидела на месте Изабель, вполне бессмысленной коровой, с трудом вспомнившей пароль своего компьютера, – что, впрочем, не мешало журналу исправно выходить. Для «Лолиты» я взял такую цитату: «Подать бедняку десять су, потому что у него нет хлеба, – это прекрасно; но сосать его член, потому что у него нет любовницы, – это уже слишком: это не входит в обязанности девочек».