Возможность острова полностью

В общем, сказал я Венсану, я занимался искусством интервенции, сам того не ведая. Да-да, ответил он, поморщившись. Я не без смущения заметил, что он покраснел; в этом было что-то умилительное и слегка нечистое. И тут я понял, что в его дом, вероятно, ни разу не ступала нога женщины: женщина первым делом поменяла бы интерьер, по крайней мере, убрала бы хоть некоторые вещи, из-за которых атмосфера здесь была не просто затхлая, а, попросту говоря, какая-то похоронная.

– В определенном возрасте, по-моему, становится не так-то легко заводить связи, – произнес он, словно прочитав мои мысли. – Не так много поводов куда-то пойти, да и не хочется. А потом, столько всего надо делать, столько всяких формальностей, хлопот… Ходить в магазин, стирать. Приходится тратить больше времени на собственное здоровье, просто чтобы поддерживать тело в более или менее рабочем состоянии. Начиная с какого-то момента жизнь становится административной – в первую очередь.

После ухода Изабель я отвык разговаривать с людьми умнее себя, способными угадывать ход моих мыслей; а главное, то, что он сказал, было чудовищно, убийственно верно, и мы оба на миг смутились – беседовать на сексуальные темы всегда тяжеловато, и я решил, что лучше поговорить о политике – для разрядки; вернувшись все к тому же искусству интервенции, я рассказал, как «Лютт увриер» через несколько дней после падения Берлинской стены развесила по Парижу десятки плакатов «Коммунизм был, есть и будет светлым будущим всего мира!». Он выслушал меня так внимательно, так по-детски серьезно, что у меня сжалось сердце, и сказал, что акция была хоть и сильной, но лишенной всякого поэтического или художественного измерения, постольку поскольку «Лютт увриер» является прежде всего партией, идеологической машиной, а искусство – всегда cosa individuale[51]; даже протест в нем ценен лишь тогда, когда это протест одиночный. Он извинился за свой догматизм, грустно улыбнулся и предложил:

– Пойдем посмотрим мою работу? Это внизу… По-моему, потом разговор будет более конкретный.

Я встал с кресла, и он привел меня к лестнице, выходившей в прихожую.

– Я снес перегородки, и у меня получился подвал двадцать на двадцать. Четыреста квадратных метров, как раз подходит для того, что я сейчас делаю, – продолжал он неуверенно.

Мне все больше становилось не по себе: со мной много говорили про шоу-бизнес, про массмедиа, про микросоциологию, но про искусство – никогда; меня пронзило предчувствие чего-то нового, опасного, возможно, смертельного, чего-то такого, где – как в любви – почти нечего выиграть, зато можно все проиграть.

Лестница кончилась; я шагнул на ровный пол и отпустил перила. Кругом стояла полная тьма. За моей спиной Венсан щелкнул выключателем.

Сперва появились очертания фигур, нечеткие, мерцающие, словно вереница мини-привидений. Потом слева, в нескольких метрах от меня, возник освещенный сектор. Я абсолютно не понимал, как направлено освещение; казалось, свет исходит от самого пространства. «Освещение есть метафизика…» – фраза эта повертелась пару мгновений у меня в голове, потом исчезла. Я подошел поближе. К станции курорта на водах в Центральной Европе прибывал поезд. Вдалеке виднелись залитые солнцем снежные вершины гор; сверкали озера, альпийские луга. Восхитительные девушки в длинных платьях и вуалетках. Кавалеры с улыбкой приветствовали их, приподнимали цилиндры. У всех были счастливые лица. «Самое лучшее в мире…» – эта фраза мерцала несколько секунд, потом исчезла. Локомотив тихонько пускал дым, словно большой симпатичный зверь. Во всем чувствовалось равновесие, все было на своем месте. Свет стал более приглушенным. Заходящее солнце отражалось в стеклах казино, все развлечения несли на себе печать немецкой порядочности. Затем стало совсем темно, и в пространстве возникла извилистая красная линия: она состояла из пластиковых сердец, до половины заполненных какой-то жидкостью, плескавшей о стенки. Я проследил взглядом за линией сердец, и передо мной возникла новая сцена: на сей раз это была азиатская свадьба, ее праздновали то ли на Тайване, то ли в Корее – короче, в стране, лишь недавно узнавшей, что такое богатство. Гости выходили из бледно-розовых «мерседесов» на паперть неоготического собора; жених, облаченный в белый смокинг, плыл по воздуху в метре от земли; его мизинец сплетался с мизинцем нареченной. Пузатые китайские будды, украшенные разноцветными лампочками, подрагивали от радости. Странная, прихотливая музыка звучала все громче, а новобрачные поднимались все выше в воздух и наконец зависли над головами собравшихся: теперь они находились на высоте розы собора. Они обменялись долгим, но девственно-чистым поцелуем взасос под аплодисменты гостей – я видел, как двигаются маленькие ручки. В глубине повара приподнимали крышки дымящихся блюд, на поверхности риса виднелись разноцветные пятнышки овощей. Захлопали петарды, зазвучали фанфары.