Вот так и началась величайшая в моей жизни история любви – предсказуемо, обыденно, если угодно, даже пошло. Я сунул в микроволновку блюдо «Изысканного риса по-китайски» и поставил первый попавшийся диск. Пока рис разогревался, я успел отмести трех первых девиц. Через две минуты печка звякнула, я вынул блюдо, добавил пюре из острого перечного соуса «Сьюзи Ван»; и в этот самый момент на гигантском экране в глубине гостиной пошел рекламный ролик Эстер.
Я перемотал в ускоренном режиме две первые сцены – из какого-то сериала и из детектива, явно еще более посредственного; однако что-то задержало мое внимание, мой палец лежал на пульте, и когда начался третий эпизод, я нажал на кнопку и пустил нормальную скорость.
Она стояла нагая в какой-то непонятной комнате – похоже, в мастерской художника. В первом кадре ее обдавало струей желтой краски; человек, направлявший струю, находился за кадром. Затем она лежала в ослепительно желтой луже. Художник – видны были только его руки – выливал на нее ведро синей краски, потом размазывал краску по ее животу и груди; она смотрела на него доверчиво и весело. Взяв ее за руку, он подсказывал, что ей делать, она переворачивалась на живот, он снова лил краску, теперь на бедра, и размазывал по спине и ягодицам; ягодицы подрагивали в такт движениям его рук. В ее лице, в каждом ее жесте сквозила поразительная невинность и чувственное обаяние.
Я видел работы Ива Кляйна – восполнил пробел в образовании после встречи с Венсаном – и знал, что в художественном плане эта акция вполне вторична и неинтересна; но какое кому дело до искусства, когда счастье кажется таким возможным? Я крутил этот эпизод раз десять подряд; конечно, я торчал, но, кроме того, по-моему, с первой же минуты многое понял. Я понял, что полюблю Эстер, полюблю неистово, безоглядно и безвозвратно. Я понял, что это будет история такой силы, что она может меня убить, и даже наверняка убьет, когда Эстер меня разлюбит, потому что всему есть пределы и какой бы сопротивляемостью ни обладал каждый из нас, в итоге все мы умираем от любви, вернее, от недостатка любви – в конечном итоге это вещь смертельная. Да, многое было предопределено в эти первые минуты, процесс успел зайти далеко. Я еще мог затормозить, не встречаться с Эстер, уничтожить диск, отправиться в далекое путешествие; но в действительности я назавтра уже звонил ее агенту. Естественно, он был в восторге: «Да, это возможно, думаю, в данный момент она свободна, конъюнктура сейчас непростая, вы это знаете не хуже меня, нам ведь раньше не доводилось сотрудничать? Поправьте меня, если я ошибаюсь, очень рад, для меня это удовольствие, истинное удовольствие». «Две мухи на потом» наделали много шума во всем мире, кроме Франции; по-английски он говорил совершенно правильно, и вообще Испания осовременивалась с поразительной быстротой.
Наше первое свидание состоялось в баре на улице Обиспо-де-Леон – довольно большом, типичном, с обшитыми темным деревом стенами и с тапас, – и я был ей, пожалуй, признателен, что она не выбрала какую-нибудь «Планету Голливуд». Я опоздал на десять минут, и едва она подняла на меня глаза, как проблема свободной воли отпала сама собой, оба мы уже находились в некоей данности. Я сел на диванчик напротив нее примерно с тем же ощущением, какое испытал несколько лет назад под общим наркозом: ощущением легкого, добровольного ухода из жизни с интуитивным сознанием того, что смерть в конечном счете, наверное, очень простая штука. Она носила тесные джинсы с заниженной талией и розовый обтягивающий топ, открывавший плечи. Когда она встала заказать нам что-нибудь, я увидел ее стринги, тоже розовые; они виднелись из-под джинсов, и я немедленно ее захотел. Она вернулась от стойки, и я с величайшим усилием оторвал взгляд от ее пупка. Она заметила, улыбнулась, села на диван рядом со мной. Очень светлые волосы, очень белая кожа – она не походила на типичную испанку, я бы сказал, скорее на русскую. У нее были красивые карие внимательные глаза, и не помню, что я сказал ей для начала, но, по-моему, почти сразу же предупредил, что фильм снимать не собираюсь. Она, похоже, не столько расстроилась, сколько удивилась. И спросила почему.
В сущности, я и сам этого не знал и, помнится, пустился в довольно длинные объяснения, уходившие во времена, когда мне было столько же лет, сколько ей – ее агент успел сообщить мне, что ей двадцать два. Из объяснений этих следовало, что я прожил в целом печальную, одинокую жизнь, в которой не было ничего, кроме упорного труда и долгих периодов депрессии. Я говорил по-английски, слова приходили легко, время от времени она просила повторить какую-нибудь фразу. Короче, я собирался бросить не только этот фильм, но и вообще почти все, сказал я в заключение; во мне не осталось ни капли честолюбия, или воли к победе, или чего бы то ни было в этом роде, на сей раз я, кажется, действительно устал.
