Лёгкий юмор и самоирония – как, впрочем, и прямая аллюзия на составные элементы человеческой жизни – выражены здесь настолько ярко, что эту запись без труда можно было бы атрибутировать Даниелю1, нашему далекому предку, а не одному из его преемников, неолюдей. Вывод напрашивался сам собой: благодаря погружению в трагикомическую биографию Даниеля1 мой предшественник мало-помалу вобрал в себя некоторые черты его личности; в известном смысле именно эту цель и преследовали Основоположники; однако, вопреки наставлениям Верховной Сестры, он не сумел сохранить необходимую критическую дистанцию. Такая опасность существовала, ее учли, и я чувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы ей противостоять; а главное, я знал, что иного выхода нет. Если мы хотим подготовить пришествие Грядущих, мы должны на предварительном этапе следовать человеческой природе со всеми ее слабостями, сомнениями, неврозами; мы должны усвоить их целиком, сделать своими собственными, дабы затем преодолеть. Точное воспроизведение генетического кода, постоянное размышление над рассказом о жизни предшественника, написание комментария – вот три непреложных столпа нашей веры, начиная с эпохи Основоположников. Я сложил ладони, вознося краткую молитву Верховной Сестре, затем приготовил себе легкий ужин и вновь почувствовал себя ясно мыслящим, уравновешенным, активным.
Перед сном я просмотрел комментарий Марии22; я знал, что вскоре возобновлю контакт с Марией23. Фокс улегся рядом, тихонько вздохнул. Он был уже старым псом и знал, что скоро умрет подле меня; уснул он почти сразу.
Это был иной мир, отделенный от обычного мира лишь несколькими сантиметрами ткани: она служила необходимой мерой общественной безопасности, ибо девяносто процентов мужчин, которых суждено было встретить Эстер на своем веку, не могли не захотеть взять ее немедленно. Стянув наконец джинсы, я немножко поиграл с розовыми стрингами и убедился, что ее влагалище быстро увлажняется; было пять часов пополудни. Да, это был иной мир, и я пребывал в нем до одиннадцати утра – позже позавтракать было нельзя, а я начинал всерьез нуждаться в пище. Наверное, иногда я ненадолго засыпал. В остальном же эти несколько часов были оправданием всей моей жизни. Я нисколько не преувеличивал и знал, что не преувеличиваю: для нас обоих все стало абсолютно просто. Конечно, я много раз затрагивал тему сексуальности, или, вернее, вожделения, в своих скетчах; я не хуже любого другого – а может, и получше многих – понимал, что вокруг сексуальности, или, вернее, вожделения, вращается очень многое в этом мире. В этой ситуации я, стареющий комик, случалось, поддавался скептицизму, чувствовал себя опустошенным: возможно, сексуальность, как и многое, как почти все в этом мире, – штука
