– Не тушуйся, парень, я ж свою жизнь ни от кого не скрываю, все в деревне у нас знают, Савельич – бобыль. Меня, по молодости, некоторые пытались на себе женить, только я всегда жену свою умершую вспоминал, и как представлю чужую бабу на ее месте, так аж тошнить начинает. Так и прожил всю жизнь, сперва с сыном, потом один, а теперь вот с двумя внуками. Они всегда на каникулы приезжают. – Старик явно гордился своими внуками, и Ямпольский стал расспрашивать того о жизни, о родных, стараясь сгладить недавнюю неловкость.
– А почему вас Савельичем величают? Вы же Рустамович.
– Ну, Рустамовичем я стал только лет в семь, когда меня добрые люди из детского дома взяли. Я же дитя войны, про отца я вообще ничего не знаю, только фамилия от него и осталась, а имя мне мать дала, только мне еще и полугода не было, когда она под трамвай в городе попала. Меня успела отбросить в сторону, а сама погибла. Ты вот что, ты меня Савельичем зови, мне так привычнее.
– Хорошо, а можно я вас нарисую?
– Рисуй, только учти, позировать не буду, некогда мне, да и тяжело в одной позе сидеть, старый я. Уж восемьдесят два года землю топчу.
– А внукам вашим сколько? Они ведь уже совсем взрослые.
– Внук, Ванюша, институт заканчивает, а внучка, школу, ее в честь моей матери назвали, Майей. Я и сам поздно женился, и сын в меня пошел, чуть не на пятом десятке старшего родили. Я уж думал, все, не увидеть мне внуков, а как первый родился, так я даже в храм пошел, крестился у батюшки.
– Вы верующий?
– Не знаю, наверное, верующий, я хоть и не хожу почти в храм, а все стараюсь жить по совести, чтоб перед Господом стыдно не было.
– Эй, разговорчивые, может, вы все же заглянете сюда! Савельич, ты бы хоть команду дал, куда наше барахло складывать.
– Сам придумай, я вечером домой уйду, мои через два дня уезжают, так что где и кто из вас будет ночевать, решите без меня.
Но прежде чем идти на пасеку, старик зашел в сторожку и вышел уже в полной экипировке; подняв защитную сетку, прикрепленную к шляпе, он повернулся к Олегу Петровичу и проговорил:
– Ты сходи с Юрой, посмотри, как он мед качает, поди и не видал никогда? Это очень здорово. Потом тебя от этого меда за уши не оттащишь.
– А с вами можно? Только за нами Баська увяжется, она меня постоянно охраняет. Если она не будет мешать, возьмете? –
– Пойдем, главное, чтобы собаку пчелы не покусали. Ты иди тогда переодеваться, Юра все даст, а потом вот по этой тропинке топай. Тут рядом совсем, из леса выйдешь и сразу пасеку увидишь.
Пройдя по тропинке, как говорил Савельич, Ямпольский сперва увидел огромное количество ульев, он даже не подозревал, какими большими бывают пасеки. Теперь он понял, что половина, которая принадлежит Юрию, это никак не меньше сорока ульев. Маленькие домики стояли ровными рядами на поляне, тут же раздавался ровный гул. Тысячи, а может, и десятки тысяч мохнатых тружениц ровно гудели, перелетая с цветка на цветок.
– Руками не маши и вообще двигайся спокойно, без суеты, тогда они тебя не тронут, – посоветовал подошедший старик. – Вот смотри, рамка больше чем наполовину запечатана, значит, мед созрел, можно брать.
– А как это, запечатана?
– Это значит мед в ячейках воском закрыт. Вот смотри, видишь, на рамке есть ячейки светлые, а есть более темные, вот эти и запечатаны. Это, – дед показал на темные ячейки, – называется забрус, его используют для…
– Эй, пчеловоды! Меня чего не взяли с собой? Мне тоже пора мед качать.
– Ты пока только какой-то фигней качаешь, – ответил Ямпольский. – Эта штука у тебя для чего? А дыма-то сколько!
– Пчел надо успокоить, они, если ты не в курсе, не любят, когда у них забирают плоды их труда. Могут серьезно покусать. Тебе это надо?
– Все, все, молчу, я человек, далекий от такого экстрима. Лучше скажи, чем помочь.
– А я сейчас окурю ульи, и будем вынимать рамки. Кстати, пока можешь помогать Савельичу или, если неинтересно, иди назад, там найдешь чем заняться.
Олег Петрович решил все же помочь приятелю и остался, но уже через час ему эта деятельность надоела, и он отправился в сторожку, где решил сесть и порисовать.
