— Ты только не отключайся, Медведь, я тя умоляю! — Меня бесцеремонно тряхнули за плечо, и я вынырнул во влажную, душную реальность фургона, мотыляющего по темной дороге без разметки. Я — за рулем, по лобовому мотаются дворники, в конусе света от фар — сплошная сверкающая стена дождя. — Я ж водить не умею! Ты держись, а?
Я выровнял машину и взглянул искоса на Машу, скорчившуюся на пассажирском сиденье: мокрые волосы облепили лицо, распухшая губа дрожит, руки в ссадинах и пятнах от ожогов тискают грязные коленки. Как выгляжу я сам, стараюсь даже не думать.
— Отопление убавь, — коротко бросил я. Надо беречь силы. — Рубит меня в тепле.
Дальше объяснять не пришлось. Маша быстро разобралась в панели управления, и мне в лицо дунул прохладный воздух. Мысли немного прояснились, хотя долбящая боль в башке никуда не делась, как и накатывающая волнами тошнота. Хорошо хоть, видел я теперь обоими глазами, пусть в них иногда и двоилось. Ливень смыл засохшую кровь.
В ушах все еще звучали злой, с надрывом, лай и грубые мужские голоса: «Выпускай собак, Муди! Выпускай, мать твою!» Отвратительный скрежет когтей по автомобильному лаку. Выстрелы, рвущие ночь на куски вместе с зеркалом заднего вида с моей стороны. Крик Маши, сложившейся пополам на сиденье, прикрывая голову руками. Я слышал все это одновременно и по отдельности, как мелодию, наложенную на монотонный фон дождя, бьющего в стекла и крышу фургона.
Маша вылезла в окно первой. Я набросил на подоконник свою куртку, чтобы мы не поранились мелкими осколками, которые могли остаться в раме. Нам крупно повезло, что она оказалась деревянной и довольно трухлявой. Прежде чем карабкаться на ящики вслед за Машей, я расплескал по полу содержимое одной из канистр, воняющее керосином. Смочил мамин шарф и спустил его с импровизированной лестницы так, чтобы он касался лужи на полу. Проверил, пролезают ли в окно плечи. Потом свесился наружу ногами вперед и щелкнул Машиной зажигалкой. Пламя высеклось не с первой попытки, зато вот шарф занялся сразу. Я позволил силе тяжести увлечь себя вниз: вытянул руки перед собой и выскользнул наружу.
— Медведь, блин! С мягкой тебя посадкой! — прошипела Маша, на которую я приземлился. — Ты чего там копался-то?
Тут на ее лицо упали оранжевые отблески из окошка, и кошачьи глаза вспыхнули, округляясь:
— Бли-ин…
— Бежим!
Но по факту бежала одна Маша, буквально волоча меня за собой. Земля под ногами танцевала и вставала на дыбы. Ливень лупил со всех сторон, заливая единственный видящий глаз. Я переставлял ноги чисто на адреналине. Сознание мерцало, будто пламя догорающей свечи.
Темнота.
Желтый свет из окна. Мы стоим, прижавшись к беленой стене дома. За окном — комната. Стены увешаны охотничьими трофеями: черепами и рогами. Напротив телевизора — трое. Смотрят хоккейный матч. Двоих я уже видел раньше. Третий — седой и широкоплечий в кожаной жилетке, волосы собраны в хвост на затылке. На столе перед ними банки с пивом, подаренный отцом нож и телефоны, в том числе мой.
Картинка расплывается и стекает по стеклу дождевыми струями.
Темнота… взрывается с оглушительным грохотом. Собаки беснуются в вольере. Лают, визжат, воют. Люди в комнате вскакивают на ноги. Мгновение — и они выбегают в дверь. Ночь над нами озаряется, будто в Новый год, когда повсюду запускают фейерверки. И бабахает там, за домом, почти так же.
— Пошли! Ну, давай, Ноа, миленький! Еще немного! Надо забрать вещи и ключи.
И я даю — не ради себя, ради Маши — мне кажется, последнее, что во мне еще осталось.
Темнота.
Качается над столом низко висящая лампа. Наверное, я ее задел. Круг света маятником скользит по ножу и черным экранам мобильников. Я сгребаю все и рассовываю по карманам. Вываливаюсь обратно в ночь по своим же мокрым следам. Они петляют от стены к стене, будто тут шел пьяный.
Темнота.
Лезвие ножа вспыхивает отраженным пламенем. Вонзается в шину «харлея». Потом в другую. Шипение воздуха сливается с воем ветра, хлещущим по гравию дождем, криками людей и собачьим лаем. Следующий на очереди — джип. Маша должна взять ключ от фургона.
Темнота.
— Ноа! Ноа, ты где?!
Пытаюсь ответить и не могу. Дождь пляшет на моем лице, затекает в раскрытый рот. Маша находит меня сама. Тащит к фургону вместе с рюкзаками. Я вижу черные силуэты на оранжевом фоне: за крышу пристройки, где мы были заперты, борются огонь и вода. Все тонет в черном, едком дыму.
— Выпускай собак, Муди! Выпускай, мать твою!
Из дыма вырываются черные, гладкие твари. Стелются над землей, серебряные от дождя.
Не люблю черных собак.
Ненависть — второй адреналин. Валюсь на водительское сиденье. Хлопает пассажирская дверца. Сдаю назад и давлю псов. Один бросается сбоку. Когти скребут по лаку, пена из пасти стекает по стеклу вместе с дождем. Ночь разрывают выстрелы. Один, два. Где охотничьи трофеи, там и ружье.
Педаль газа уходит в пол. Зеркало слева взрывается брызгами. Маша кричит. Я кричу.
А потом только дождь. И горящие фары. И темнота.