— Помнишь игру, которую папа так обожал? — продолжал я, чувствуя странную легкость в голове, будто она была шариком, наполненным гелием. — «Корабль нагружен…»? Мы часто играли в нее в машине. И отец всегда выигрывал. Знаешь почему?
Лаура молчала, тихо дыша в телефон, но не отключаясь.
— Когда я был маленьким, то думал: дело в том, что папа очень умный, — продолжил я. — Вот только выигрывал он ни хрена не поэтому. Просто каждый раз, когда кто-то называл загаданное им слово, он тут же придумывал другое. Он жульничал. Он врал всем нам, Лаура. Всегда врал! А о чем врешь ты? И как он заставил тебя…
Сестра дала отбой, но прямо перед тем, как короткие гудки задолбились в барабанную перепонку, я услышал короткий всхлип и понял, что попал в яблочко.
— Медведь, привет!
Открылась и закрылась дверь номера, кеды покатились по полу в прихожей.
— Уже проснулся? — Мария заглянула в спальню, покачивая на пальце пакетик с логотипом аптеки. — Маша пришла, ядику принесла.
Я перевел на нее взгляд, и улыбающееся лицо мгновенно посерьезнело.
— Что случилось? Снова плохо, да?
— Да, — бесцветно ответил я. — Только дело не в сотрясе. Я кое-что вспомнил. Из детства.
Маша нахмурилась. Вошла в комнату и села на край кровати, с беспокойством глядя на меня.
— Хочешь рассказать?
Я медленно кивнул.
— Только это займет какое-то время. Я, наверное, буду сбиваться и путаться. Я ведь тогда маленький был. Трудно…
— Все окей, Медведь. — Она накрыла мою нервно сжимающуюся и разжимающуюся ладонь своей, шершавой от пластыря. — Я не тороплюсь.
Я сделал глубокий вдох и выдохнул через рот, пытаясь расслабить стиснутые челюсти.
— Ты была права. Мы с Мартином в детстве были близки — ну, насколько вообще могут быть близки братья, между которыми четыре года разницы. Я его обожал. Старался подражать во всем. Сначала мы спали в одной комнате, а когда чуть подрос, меня отделили. Но я все равно часто залезал к нему в кровать. Не любил оставаться один. Иногда он притворялся, что гонит меня, и мы с ним устраивали возню: я пытался забраться под одеяло, а он меня выпихивал. Но чаще брат просто пускал меня и рассказывал всякие истории. Ну, про курицу, которая на самом деле была заколдованной принцессой, злого волшебника, рыцарей и всякое такое. Не знаю, откуда он их брал. Может, из фильмов или книжек. Но мне тогда казалось, прямо из головы.
— Кажется, Мартин тебя очень любил, — задумчиво сказала Маша.
Я стиснул кулаки.
— Да, а я любил его. Он защищал меня от отца. Часто говорил, что это он что-то натворил, а не я. Выгораживал, короче.
— Отец… — Маша осторожно сплела свои пальцы с моими, разжав кулак, и тихо спросила: — Он бил вас?
Я понял, что не знаю, как на это ответить. «Да» или «нет» не исчерпывали всего, что происходило у нас дома. Не покрывали всего, что я чувствовал — тогда и теперь.
— Это было не самое плохое, — вздохнув, сказал я. — Помню, в садике нам читали книжку. Большую такую, с кучей картинок. О маленьком мальчике и его папе. Так вот: этот папа временами превращался в дракона. Мальчик сначала не мог понять, как его веселый и добрый папа внезапно становился огромным, злым и страшным чудовищем, готовым испепелить всех на месте.
А потом снова превращался обратно, в любимого папу. Но в итоге мальчик выяснил, что все дело в бутылке. Чем больше папа из нее пил, тем больше и сильнее становился дракон внутри него, пока наконец не вырывался наружу.
— Это типа такая детская агитка о вреде пьянства? — Маша усмехнулась. — И чем там все закончилось?
Я сдержанно улыбнулся.
— Да, теперь-то я понимаю, что книжка-то была о том, каково это — жить с алкоголиком. В финале, кстати, папа превратился в дракона насовсем, и маме с мальчиком пришлось убежать из дома, чтобы он их не сожрал.
— Жесть какая. — Маша покачала головой и вдруг замерла. — Погоди, так твой отец тоже…
— Нет, — оборвал ее я. — Он не пил. Ему это было не нужно, чтобы стать драконом. Иногда это происходило вот так, — я щелкнул пальцами, — будто где-то у него внутри переключался тумблер. И тогда нам приходилось туго.
Маша смотрела на меня широко раскрытыми глазами, но ничего не говорила. Ждала, пока заговорю сам.
— Мы никогда не знали, когда он сорвется — и из-за чего. Любой мелочи было достаточно. Все вокруг него ходили на цыпочках. Говорили то, что он хотел слышать. Выполняли все его желания. Отказов он не принимал. Помню, я одно время плохо кушал. У всех детей, наверное, такое бывает. Отец заставлял меня часами сидеть над тарелкой, пока все не съем. Иногда я торчал за столом с завтрака и до обеда или с обеда до ужина — сидел, ревел и запихивал в себя остывшую, соленую от слез еду. Если мне везло, на кухню пробирался Мартин и быстро все за мной подчищал. Тогда я мог показать чистую тарелку и идти гулять. Только брат бунтовал против отца. Иногда втихаря, иногда прямо в лоб. Потому ему и доставалось больше всех. Меня с Лаурой папа только шлепал — хотя и это было обидно и больно: рука у него была тяжелая. А вот Мартина…
Я сжал кулаки и отвел взгляд на окно, за которым шел через сад отец, волоча за собой брата в задравшейся футболке.