— Знаю, но не скажу, — злорадно ухмыльнулась Маша. — Для тебя, малыш Гарри, все только начинается!
И, адски хохоча, она потянула меня к витринам с мужской одеждой.
Чтобы добраться до гостиницы, нам пришлось заказать такси — в автобус со всеми пакетами, пакетиками, коробочками и картонками мы бы просто не влезли. Мне лично казалось, что не купили мы разве что волшебную палочку и форму Гриффин-дора, чтобы я соответствовал своему новому образу.
— Как мы все это добро к Эрику потащим, ты подумала? — ворчал я, отпихивая от лица назойливый пакет, которому места в багажнике не хватило.
— Есть такое умное изобретение. Чемодан называется, — просветила меня Маша.
— Ага. А через лес ты его как попрешь?
— Он сам поедет. На колесиках. — Она отмахнулась от меня. — Посмотри лучше, какая кофточка. — И она вытащила из розовой коробочки что-то воздушное, полупрозрачное и приложила его к груди. — Мне идет?
Я схватился за щекочущий ухо пакет, как за спасательный круг, и прикрыл им свой стояк.
— Ага. Очень.
В номере меня наконец пустили к ноуту, и, пока Мария примеряла обновки, я занялся почтой. Во входящих среди парочки рекламных рассылок ждало письмо из коммуны Яммербугт. Мой запрос о доступе к личному делу был рассмотрен и одобрен. Материалы дела прикреплены во вложении. Так быстро и просто. Может, то, что я все это время искал, лежало сейчас передо мной как на ладони. Стоило только руку протянуть — вернее, мышкой кликнуть. А стоило ли?
Я взял с колен ноутбук и вышел к Маше, вертевшейся перед зеркалом в умопомрачительно желтом комбинезоне, напоминавшем костюм Умы Турман в «Убить Билла».
— Вроде на заднице морщит, нет? — обернулась ко мне Мария, выпятив попу.
Ответить я не смог. Просто молча протянул ей ноут. Она по моему лицу все поняла еще до того, как на экран глянула.
— Картина Репина «Приплыли». Ошизеть, блин, как вовремя.
Я не мог с ней не согласиться.
Я полулежал на сиденье стандартного вагона ДСБ [68], прижавшись к стеклу виском, в который дятлом долбилась головная боль. Как назло, выписанные врачом таблетки закончились, а обычный панадол после них — как мертвому припарки. Знал бы, не пил с Машей вчера, хотя физические неудобства как раз отвлекали от того, что творилось у меня на душе. Да и не факт, что я был бы в состоянии вообще сесть на поезд, если бы не оглушающая доза спиртного, принятая на грудь с Машиной подачи и притупившая все эмоции до щекочущего онемения — как после укола под больной зуб.
Мария предложила бухнуть, еще когда я раздумывал, открывать документы по моему делу или нет. Я твердо заявил, что такое решение надо принимать на трезвую голову. Хорошо, что Маша меня не послушала и заказала из бара в номер чего покрепче. Джин с тоником и водка очень пригодились, когда я стал читать присланные из коммуны акты, рассудив, что на встречу с отцом должен отправиться во всеоружии — то есть владея фактами, а не c одними догадками.
Я нащупал через ткань лежащего на коленях рюкзака угол папки с документами — их мы распечатали в гостинице на тот случай, если отец снова начнет изворачиваться и врать. От протоколов, копий официальной переписки, справок от врачей и рефератов с совещаний не очень-то отвертишься. Я прикрыл глаза, и вместо вспаханных и зеленых полей, перекрещенных ветряными мельницами, перед ними замелькали сухие строчки.
«Уведомление из полиции Ольборга… Принят звонок от следователя… Ноа, Мартин и Лаура Планицер вызываются на допрос в связи с заявлением Мартина Планицера… Отец обвиняется в производстве, хранении и распространении детской порнографии… Среди найденного материала присутствуют фото и видео с участием родных детей… Отец и, возможно, мать общались в тематическом чате, утверждая, что их дети участвуют в сексуальных играх по собственному желанию, и предлагая…»
Я скрипнул зубами, сдерживая глухой стон, но Маша, сидящая рядом, все же что-то услышала — или почувствовала.
— Снова нехорошо? — узкая ладошка накрыла мои пальцы.
— Просто мутит немного, — отозвался я, поднимаясь. — Я в туалет.
Она проводила меня беспокойным взглядом.
Закрывшись на электронный замок, я плеснул в лицо холодной водой и долго рассматривал себя в зеркало, позволяя каплям стекать с бровей на щеки и шлепаться с подбородка в раковину. Передается ли скверна, разъевшая моего отца и дядю изнутри, по наследству? Что, если она уже изначально была встроена в мою ДНК? Что, если дурные семена струятся по моим венам вместе с красными и белыми кровяными тельцами и в какой-то момент, быть может, когда я меньше всего этого ожидаю, прорастут? Поэтому Лаура не позволила мне даже прикоснуться к дочери? Может, таким, как я, нельзя и близко к детям подходить, не то что заводить своих?