Или же это что-то приобретенное? Результат плохого воспитания, стечения обстоятельств, дурного влияния, перенесенного в детстве насилия, в конце концов? Может, от этого мама и хотела меня оградить? Полностью сменить обстановку и окружение? Спасти меня, пожертвовав старшими детьми? Почему? Потому что для них было уже поздно? Потому что они были на тех фото, а я нет? Еще нет.
Я почувствовал боль в ладонях. Опустил взгляд. Они стиснули стальной край раковины так, что он глубоко впился в плоть. Я разжал пальцы. Вернулся в купе.
— Все в порядке? — с сочувствием спросила Маша.
— Да, все норм.
Хорошо, что нам еще долго ехать. Хорошо, что организм пытается вывести из системы закачанный туда алкоголь, и я чувствую это каждой клеткой своего тела — чувствую себя неприятно, но живым. Хорошо, что у меня есть время подумать. И еще есть Маша, рядом с которой я могу плакать, швырять о стену ни в чем не повинный компьютер, орать, пускать сопли, блевать и наконец засыпать головой у нее на коленях, зная, что утром она все еще будет здесь.
Присланные из коммуны акты, конечно, не давали ответов на все вопросы, но проливали свет на очень многое. Возможно, я мог бы выяснить еще больше, если бы обратился в полицейское управление, но мне бы переварить то, что уже узнал.
Мартин заявил на отца вскоре после несчастного случая — в одном из отчетов упоминалось, что Эрик в тот момент находился в больнице. Я так и не понял, что именно брата к этому подтолкнуло, но Лаура слова брата подтвердила. Сам я тогда ничего путного сказать не мог, несмотря на все усилия психологов, и, поскольку на фото и видео были только Мартин с Лаурой, меня быстро оставили в покое, заключив, что я не пострадал и, скорее всего, даже не понимал, что вокруг происходит.
Заключения психологов по брату и сестре были приложены к моему делу. Лучше бы я никогда этого не читал. Мартин, как ни странно, перенес все тяжелее всего. Он взял на себя ответственность за то, что происходило с сестрой, и очень боялся, что я окажусь следующим и что он не сможет меня защитить. Оба, и Лаура, и Мартин, в один голос утверждали, что мама тут ни при чем, она ничего не знала. Их запугивали, чтобы они молчали. Может быть, поэтому брат позвонил в полицию, только когда убедился, что отец физически не в состоянии навредить нам? Хотя ведь оставался еще Вигго, который обвинялся в соучастии. Но, возможно, пока отец валялся без сознания, маме удавалось держать дядюшку на расстоянии?
Так или иначе, параллельно с полицейским расследованием органы опеки начали свое. Главной его целью было установить, можно ли оставить меня, Мартина и Лауру в семье, на попечение родных родителей. Отцу и Вигго грозила тюрьма, но следствие по их делу тянулось, как я выяснил, сверяя даты на документах, почти три года, прежде чем дошло до суда. Все это время они находились на свободе, а мы с мамой давно уже были в бегах. Копия решения суда по делу отца как раз и стала первым документом, который я прочел, так как все акты были подшиты в обратном порядке, от новых — к старым. Отцу дали три года, а дяде — полтора. Маша сказала, что сегодня срок за подобное был бы совсем другим — законы о преступлениях против детей ужесточили. Но десять лет назад…
Соцработники, конечно, предполагали тогда, как все обернется. А потому в центре их внимания оказалась мама. Полиция с нее обвинения в соучастии довольно быстро сняла — никаких прямых доказательств против нее не было, да и дети это отрицали. Вопрос стоял о том, способна ли она выполнять свои родительские обязанности и, если придется, защитить детей от собственного отца. В отличие от полиции, опеке не нужны были прямые улики и доказательства маминой вины. Ее осудили на основании косвенных обстоятельств и субъективных суждений. Против мамы говорили обнаруженные криминалистами фото-и видеоматериалы с ее участием — вроде тех, что Маша видела на компьютере Вигго, и того снимка, который отец хранил в своем телефоне. И хотя мама утверждала, что свингерством она уже не занимается и что в любом случае это не преступление, заочно приговор ей уже вынесли. Между строчек записей бесед с нею сквозило не сказанное вслух:
Мама никогда не была недалекой или ограниченной. Конечно, она поняла, к чему идет дело. И знала, что в любой момент у нее могут нас забрать — всех троих. Сразу и безо всякого предупреждения. Вот почему ей пришлось действовать быстро. Лаура не соврала в одном: однажды они с Мартином вернулись в пустой дом, где сутки прождали меня и маму — напрасно.