Утром, перед посадкой на поезд, опухший и бледный от бессонной ночи, я отправил длинное сообщение Лауре. Написал, что получил доступ к актам и теперь она может мне не врать. Написал, что не виню ее — ей было кого стыдиться и что скрывать. Заверил, что ей не нужно меня бояться — я никогда ничего и никому не расскажу. И признался, что буду рад, если она захочет снова встретиться или поговорить. Я искренне надеялся, что сестра прочитает сообщение и ответит — или когда-нибудь позвонит.
— Поспать бы тебе немного. — Маша зашевелилась, потягиваясь, на соседнем сиденье. — Выглядишь совсем больным.
— Все норм, — пробормотал я, не отлепляя виска от стекла, а взгляда — от бесконечных, плоских, как блин, равнин за окном. Было в их предсказуемой монотонности что-то успокаивающее, помогающее упорядочить мысли. А вот спать я точно не собирался. Боялся того, что мне может присниться. Прямо как в детстве.
— Норм, норм, — передразнила меня Маша. — Живодер ты!
— Почему живодер? — Кажется, я тормозил сегодня гораздо больше, чем к тому располагало похмелье.
— Ну, как в анекдоте. Мужик звонит другу: «Привет! Как дела?» — «Норм. Кот спит без задних ног, я жарю окорочка». — «Живодер!»
Маша, как никто другой, умела вызвать у меня улыбку, как бы хреново мне ни было.
— А у нас на Фанё, кстати, есть кот. Ну, то есть он не наш, а соседский, но к нам питаться приходит. Он вообще все соседние фермы обходит, ищет вкусняшки, хотя и мышей тоже ловит.
Я стал рассказывать про наш дом на острове, про соседей, про Руфь, и внутри у меня потеплело. А вскоре мы уже выходили из поезда в Нестведе. Оставили Машин чемодан в камере хранения — ведь собирались тем же вечером сесть здесь на поезд до Эсбьерга — и пошли уже знакомым мне путем на автобусную станцию.
В автобусе снова возникшая между нами легкость исчезла. Чем дольше мы ехали в сумерках раннего осеннего вечера, тем чернее становилось на душе — у нас обоих. Маша совсем притихла, что для нее совсем нехарактерно. Как будто стремительно приближающийся отцовский дом уже начал отбрасывать на нас свою мрачную тень.
— Как думаешь, что он сделает? — спросила она, оторвавшись от каких-то шариков в телефоне, которые она гоняла — похоже, чтобы успокоить нервы.
Я сразу понял, что она спрашивает про отца.
— Когда все ему выскажу? Не знаю. — Я и правда слабо представлял себе реакцию человека, которого знал в основном по рассказам других и воспоминаниям тринадцатилетней давности. — Мне он показался вполне адекватным. Не таким, как Вигго, — постарался я успокоить Машу.
— Главное слово — «показался». — Она закусила губу.
— Слушай, он же в инвалидной коляске, — напомнил я. — Что он может сделать, тем более когда мы вдвоем? Ну поорет, может. И что?
— А то, что у него целый склад холодного оружия на заднем дворе, — это ничего? — прищурилась она.
— Не на заднем дворе, а в мастерской, — поправил я. — А в доме ничего такого нету. И это ведь просто бизнес.
— Может, ты и прав. — Маша немного расслабилась. — Может, это я привыкла быть на изменах. Просто мне кое-что покоя не дает.
— Ты о чем? — Я внимательно посмотрел на нее.
— Да о запароленных папках в компе Вигго. Что в них? Стопудово не обычная порнушка, раз уж папка с твоей мамой была в открытом доступе.
— Думаешь, — у меня по спине пробежали ледяные коготки дурного предчувствия, — дядюшка взялся за старое? Но ведь он один живет. И отец тоже.
— Не совсем один, судя по твоим словам.
Казалось, в глазах Маши я прочел охватившие меня опасения.
Нок.
Что, если отец добр к этому пареньку и его матери не случайно?
Что, если история повторяется?
Или я параноик и принимаю за чудовищ тени на стене.
— Я ничего такого не заметил, когда был там, — покачал я головой.
— Ну, люди, конечно, меняются, — согласилась Маша. — Тринадцать лет — достаточно долгий срок.
За окном посветлело. Мы миновали табличку «Свенструп» и въехали в городок, на улицах которого уже зажглись фонари.
— Выходим на следующей. — Я поднялся и стал доставать с полки рюкзаки.
За время, проведенное у отца, я составил себе представление о ритме его жизни. Он привык рано вставать и, пока светло, возиться в мастерской. Говорил, для работы лучше всего дневной свет. К вечеру Эрик обычно возвращался в дом. Кроме среды. По средам он ездил за покупками в Нествед. Сегодня был вторник, стремительно темнело, так что я почти не сомневался — отец будет дома.
Погода стояла сухая, но ветреная. Лес встретил нас миллионами звуков, особенно странных и пугающих во мраке: шуршали под ногами опавшие листья, шелестели и потрескивали голые ветки, скрипели древние стволы, что-то возилось в кустах вдоль дороги — то ли лиса, то ли еще какой ночной зверек. Я освещал нам путь верным фонарем, и каждый раз, когда в конус света беззвучно, словно летучие мыши, врывались сорванные ветром скрюченные бурые листья, мы вздрагивали.
— Ну и стремно же тут! — выразила свои эмоции Маша, в очередной раз схватившая меня за руку от испуга. — В такой чаще только «Хижину в лесу — два» снимать.
— А это про что? — спросил я, ни разу не слышавший об этом фильме.