Десять тысяч порезов, за количество лет, которые не поддаются счету. В самом деле, ни одна из Избранных никогда не просила ей прислуживать. Равно как и Дева-Летописеца. Она делала это сама, посвятив свое существование ничтожному прислуживанию, постоянному преклонению на протяжении тысячелетий.
И все из-за...
Образ того симпата возник перед глазами, и на какое-то мгновение она даже вспомнила его запах, ощущение его неестественно гладкой кожи и шестипалой руки на своей плоти.
Когда желчь поднялась в горле, она велела себе взять себя в руки. Она и так уже много лет придавала ему и этим воспоминаниям слишком большое значение...
Внезапно, Осень представила себя в своей комнате в доме отца, как раз перед тем, как ее похитили, увидела, как отдает приказы додженам, недовольная всем и всеми.
Она прошла путь от госпожи до горничной по собственному выбору, разрываясь между двумя крайностями – неограниченным превосходством и навязанной себе неполноценностью. Тот симпат был связующим звеном, совершенное им насилие соединяло все в один замкнутый круг так, что у нее в голове одно вытекало из другого, трагедия поглотила причитающиеся ей права и оставила после себя погубленную женщину, которая сделала страдание своим новым статус-кво.
Тормент был прав: с тех самых пор она наказывала себя... и отказ от лекарств во время жажды стал неотъемлемой частью наказания: она выбрала боль, как выбрала когда-то низкое положение в обществе, так же, как отдалась мужчине, который никогда, ни за что на свете не будет ей принадлежать.
Желание начать бой с этой своеобразной грязью, скрести ее голыми ладонями, пока лоб не покроется бисеринками пота, работать, пока не заболят спина и ноги, было настолько сильным, что ей пришлось вцепиться в подлокотники, чтобы удержать себя на месте.
– Мамэн?
Осень обернулась и попыталась вытащить себя из этого внутреннего стремительно ускоряющегося падения.
– Дочь моя, как твои дела?
– Прости, что вернулась так поздно. Сегодня... было много дел.
– О, все в порядке. Я могу принести тебе… – Она резко замолчала, – Я…
Сила привычки оказалась так велика, и она поняла, что снова вцепилась в свой стул.
– Все в порядке, Мамэн, – тихо сказала Хекс. – Тебе не обязательно меня дожидаться. Я бы даже сказала, что не хочу, чтобы ты меня дожидалась.
Осень дрожащей рукой потрогала свои заплетенные в косу волосы.
– Я чувствую себя не очень хорошо сегодня вечером.
– Я это чувствую. – Хекс шагнула вперед, ее обтянутое черной кожей тело излучало уверенную силу. – И знаю почему, так что не надо объяснять. Это хорошо, когда отпускаешь некоторые вещи. Ты должна это сделать, если хочешь двигаться вперед и жить дальше.
Осень перевела взгляд на темные окна, представляя реку за ними.
– Я не знаю, что мне делать, если не продолжать прислуживать.
– Именно это тебе нужно выяснить… что тебе нравится, чем ты хочешь заниматься и чем желаешь наполнить свои ночи. Это жизнь… если повезет.
– Вместо возможностей я вижу лишь пустоту.
Особенно без…
Нет, о нем она думать не будет. Тормент более чем ясно дал понять природу их отношений.
– Есть кое-что, что ты должна знать, – сказала ее дочь. – О нем.
– Я произнесла его имя?
– Тебе и не надо было. Послушай, он…
– Нет-нет, ничего не говори. Между нами ничего нет. – Дева Дражайшая, произносить эти слова было больно. – И никогда не было… поэтому мне и не надо ничего о нем знать …
– Он разбирает дом – тот самый, в котором жил вместе с Велси. Он провел всю предыдущую ночь, упаковывая и раздавая вещи, вывозя мебель… Тор продает его.
– Ну... я рада за него.
– Он собирается тебя навестить.
Осень резко поднялась со стула и подошла к окну, сердце в груди неистово колотилось.
– Откуда ты знаешь?
– Он сам сказал мне это, когда я ходила с докладом к Королю. Он сказал, что хочет извиниться.
Осень положила руки поверх холодного стекла, и подушечки ее пальцев сразу же онемели.
– За что, мне интересно. За свою правоту? Будет ли он таким же искренним, как и тогда, когда говорил, что ничего ко мне не испытывает – что я была просто способом освободить его возлюбленную? И то, и другое – правда, и, следовательно, если не обращать внимания на тон его голоса, ему не за что извиняться.
– Он причинил тебе боль.
– Не больше, чем я испытывала раньше. – Она оторвала ладони от стекла и потерла их друг о друга, пытаясь согреть. – Наши пути пересеклись уже дважды в этой жизни – и я не могу сказать, что хочу продолжить эту традицию. И хотя его оценка моего характера и моих недостатков была верной, я не желаю выслушивать ее снова, даже украшенную словами сожаления. Одного раза более чем достаточно.
Повисло долгое молчание.
