Я вырубил все электрические предохранители, чтобы обессветить вмонтированные в потолок ночники датчиков движения, и погасить голубенькие и зелененькие табло на всех электронных приборах и часах в доме. Свет ночных фонарей перед домом умирал, едва добравшись до середины крыши. Луна и звезды надежно упрятались в подземельях низко нависших над деревьями тяжелых черных туч, они же с жадностью пожирали небесные отсветы никогда не спящего за горизонтом Бостона.
Мой слух, зрение и другие неизвестные физиологии сенсорные каналы настроились на мембраны, которыми она передала мне бесформенные и необозримые образы, на волны, пересекшие ее подсознание где-то в Иерусалиме на противоположном острие диаметра, пронзающего сердце земли, вибрации твердых и мягких тел, миллионнократно отраженных от ионосферы и черепиц безмятежных европейских крыш, альпийских снежных вершин, гранитных глыб португальских утесов, белых пенистых гребней бирюзовой бездонной Атлантиды и в конце своего длинного пути, истощенно осевшие в темноте и глухоте моего офиса. Все, что от меня требовалось – разрушить заграждения между мной и теми феноменами, заполнившими офис, которые не только не объяснены, но еще даже не открыты физикой и физиологией.
Я зажег первую свечу и открыл окно. Огонь некоторое время боролся за жизнь, не имея шансов. Пока он безропотно угасал, я успел набраться озарения и запомнить каждый блик, которым он коснулся улиц городов, которые продолжали оставаться неслышимыми, но теперь озарились умирающими, но все еще живыми язычками, разговаривающими со мной. От этого улицы начали неслышно отзываться. Я не стал прислушиваться к их неуловимым звукам – все еще рано. Город и его извилистые улочки не готовы к откровениям, в равной степени и я не готов к восприятию. Эту хитрость я изобрел много лет назад. Если прислушиваться к шорохам или всматриваться в неотчетливые образы они испуганно исчезают. Игнорируй – они обидчиво и изобретательно возвращаются, пытаясь обратить на себя внимание.
Неторопливо закрыл окно – у меня было катастрофически мало времени, чтобы позволить торопиться.
«Представь, у тебя есть только одна секунда до свершения и тысяча лет подготовки к этому свершению, как замечательно ты мог бы подготовиться к чему бы то ни было». Это не свеча – это
Прежде, чем зажечь второе пламя моей истощенной свечи, усаживаюсь в кресло в темной комнате и протискиваю взгляд в направлении карты Иерусалима. Город притаился. Я был один на один с затихшими бликами, терпеливо ожидая, когда они из памяти переселятся на молчаливые стены. Терпение медленно вознаграждается. Желтые разводы ведут свой танец на крышах Ариэля18. Всматриваюсь в красные блики, ожидая, что они неминуемо поведут меня к местам страшного ее пророчества. Прокручиваю блики опять и опять, но диапазон остается желтым – свет бьется между хромовым и аврорным оттенком, не проявляя никакого намерения переметнуться в сторону марены и вульфенита19.
Зажигаю свечу во второй раз. Она горит ровно и спокойно без малейшего колыхания. Мне показалось, немного устало. Растворяю крошечную щель в окне, в ответ свеча начинает судорожно биться. Тель-Авив и Хайфа лениво и неспешно противятся вспышкам, надев на себя ледяную маску безучастия, но Иерусалим… встречает колыхание света, тревожными желтыми ручьями, угрожающе растекающимися по городу, приближаясь к району К. М. с разных сторон, пока ручьи света не столкнулись друг с другом и не обагрились…
Теперь я разделял с ней эту ношу.
Через мгновение раздался звонок.
Она на грани отчаяния.
– Ты звонил?
Я отчитался, пытаясь выиграть время, чтобы найти верный способ разделить с ней бремя, которое она разделила со мной.
– Звони опять, делай что-то, – умоляет она.
– Что ты думаешь, я могу сделать? – я сам не понимал свой вопрос, мы как-то бесконтрольно двигались в наперекосяк вывернутое пространство.
– Ты никогда не спрашивал, что делать. Всегда знал и никогда не сомневался. Почему именно сегодня ты вдруг перестал знать?! Всю нашу с тобой жизнь мы готовились к сегодняшнему дню, ты обещал мне, столько раз обещал! – крикнула она истерически.
– Всю твою жизнь ты знала про сегодняшний день?! – это не было удивление или даже вопрос. Все, что я желал услышать в ответ – «да», уверенное «да», а в реальности вынудил ее оправдываться и объяснять то, что она всегда считала ниже своего, нет – моего достоинства. Вероятно, это первый раз, когда она не поняла меня, что-то более важное, чем я, одолело ее.
Она приняла мою реакцию со всей серьезностью. При иных обстоятельствах просто мягко бы улыбнулась,
– Я не знала про сегодняшний день, – я ожидал раздражение, а услышал абсолютное спокойствие, отчужденное, незнакомое спокойствие. – Я только знала, что такой день может наступить, и этот день – сегодня. Не оставляй меня. Ты не можешь оставить меня сейчас.
