Других посетителей в холле нет. Всеобщее внимание обращено к нам. Взгляды притворно безразлично, оживленно любопытно, каждый со своей мерой интереса и понимания, сворачивают в направлении медового зрелища нашей встречи.
Меня мало смущает публичность момента. Напротив, впитываю естественную среду ее обитания. Краем глаз изучаю застывшую в ожидании ее новую незнакомую мне семью.
– Илай, – с улыбкой догадывается она, несколько даже удивляясь легкости предложенной задачи.
– А кто еще? – говорит девушка, беря меня за руку, полагая, это поможет в процессе распознавания или поддержит в случае провала.
Пытаюсь выразить признательность еще действующими в тот момент средствами. Свинцовый комок добрался до горла и не только лишил возможности выразить благодарность словами, но начал цепко въедаться в обычно хорошо организованный распорядок моего дыхания, но был еще только на пути к глазам, и не препятствовал сделать это взглядом.
Журналист и Изобретатель трогательно отворачиваются, добровольно исключая себя из ватаги свидетелей малоприятной сцены неузнавания. Актриса сострадательно и угрюмо улыбается, утаивая в уголках губ печальное «Вот и ты тоже испил из этой грустной чаши непризнания».
Мама напряглась в поисках исправного ответа и скоро догадалась, что не текст, а, вероятно, интонация голоса – причина разочарования. Или возможно, незнакомый кого-то смутно напоминающий мужчина рядом с Илаем, пытающийся вести себя непринужденно и доверчиво, имеет загадочное отношение к происходящему. Это дает ей право на дополнительный взгляд и даже улыбку, разбавленную учтивым вниманием и щепоткой приятности, переплетение которых могло показаться радостью неопытному взору.
Меня взгляд пронзил вежливостью и пустотой. Видел его сотни раз, и каждый – центр зрачка был устремлен в каких-то чужаков, которые ничего не знали о существовании ее мира. Тем более не догадывались, что он означает и каково это – принадлежать ему. Сейчас, когда зрачок в центре ее все таких же прекрасных глаз, это
Все отчетливее вижу тщетность ее усилий. Обитатели воспринимают учтивую улыбку иначе. Они знают маму другой. Неузнавание – неожиданность для них. На их планете она воплощение здравого смысла и великолепной памяти. Позабыв тяжбу за пространство, интерпретируя надетое на ней выражение как радость, они ослабляют напряжение и выражают вялое молчаливое удовлетворение.
Мы по-прежнему в центре внимания, но теперь оно тяготит меня.
***
В разгаре детства я – большой почитатель и знаток геометрии – назвал ее улыбку неэвклидовой. Она не вмещалась в угрюмое убогое трехмерное пространство и уносила меня в другой мир – невидимой и несбыточной реальности для всех вокруг.
Улыбка была приглашением в завлекательное путешествие. Куда? – даже завершая странствие, я не всегда знал, куда оно привело и чем закончилось.
***
Ты учила меня.
«Даже самое сложное явление должно уместиться одним словом в моей памяти».
«Тогда напомни название того склепа, в который ты схоронила меня», – спрашиваю ее, заведомо зная, что уже никогда не получу ответа.
«Что
«Думаю, имя его – измена», – мне не надо щадить ее и впихивать себя в форматы изысканных манер и безупречной воспитанности.
«Ты не имеешь представления, как ты прав».
«Ты, перед кем сотни в долгу, сама задолжала одному-единственному человеку. И с ним ты решила свести счеты, попросту за шиворот вытолкав из памяти. И заодно все тайны, которые мы только начали раскрывать, вопросы, на которые нашли полуответы» – без церемоний и малейших признаков милосердия думаю я.
«Ты прав. Я в долгу перед тобой. Только не знаешь ты и сотой доли этого долга».
«О чем ты?» – не понимаю я. Диалог, на ходу сочиненный ради вздорной прихоти, начинает ломать силуэт игры и пугать своей реальностью.
«Ты все узнаешь. Дай время. Не торопись», – не понимаю, как добрался до меня ее ответ.
«Как я узнаю? Тебя больше нет» – пытаюсь внести ясность и загнать реальность назад в клетку занимательного, ничего не значащего диалога.
«Не торопись. Все узнаешь. А то, что называешь долгом, в действительности страшный обман. Это он стал непосилен для моей памяти».
– Знаешь, какая ты счастливая? – спрашиваю маму.
– Знаю. И еще знаю, что в твоей головке скрывается что-то еще, пока мне неизвестное.
Она удобно устраивается на софе, готовая слушать. Подбирает под себя ноги, отнимая тем самым у времени органы передвижения, и теперь оно затаится, станет неслышным. Все стрелки, пружины и маятники в квартире замрут, не осмеливаясь отвлечь ее внимание, а пустота времени заполнится маминым интересом.
– Не ожидай ничего особенного, – предупреждаю ее. – Возможно, это будет вздорная глупость. С тобой так бывает – думаешь о чем-то, и это представляется значительным и интересным? Как только произнесла вслух, становится наивным, даже глупым и непонятно тебе самой.
– Постоянно.
