– Что же делать? Прятать мысли? Прятаться от мыслей? Как узнать, что я готов освободить их из себя, а окружающие не будут над ними смеяться?
– В этом прелесть хорошей мысли. Всегда найдется кто-нибудь, кто будет смеяться, но это не должно тебя останавливать, – отвечает она.
– Как это может быть прелестью, если над тобой смеются?
– Интересные мысли понятны не всем. Но большей частью люди не хотят признавать это и будут смеяться над ними, чтобы прикрыть высокомерием невежество. Банальные идеи понятны большинству, – делает короткую паузу, чтобы придать значимость тому, что последует. – Но будь осторожен. Непонятные мысли могут вызвать у людей страх. Он очень опасен, – добавляет она и одновременно изучает, насколько хорошо я понимаю ее.
– Примечательно, что ты заговорила о страхе – моя мысль как раз об этом.
– Так твоя мысль о страхе или о том, какая я счастливая? – спрашивает она с улыбкой.
Никогда не поверю, что она усмотрела конфликт между этими сюжетами.
– О том и другом. Ты счастливая, что не родилась в мрачное время и люди не боятся тебя.
Я знаю, она поняла. И все равно будет расспрашивать. Не для того, чтобы понять самой, а чтобы я понял, объясняя ей. Это ее любимое – «если что-то не понимаешь, объясни другому – тогда и сам поймешь». Я замираю в ожидании вопросов и готовый к ним. Она смотрит на меня с интересом, не выказывая намерений втиснуться в мой монолог. После короткого колебания уступаю.
– Ты знаешь, что я понимаю под мрачным временем? – проверяю я.
– Думаю да. Средневековье? А что ты понимаешь под «люди меня не боятся»? Почему ты вдруг заговорил об этом, и почему люди должны меня бояться?
– Потому, что ты все понимаешь лучше других и всегда знаешь, что произойдет задолго до того, как это происходит. Я думаю, в средние века тебя бы объявили ведьмой. Ты думаешь, те времена ушли в прошлое?
– Почему ты спрашиваешь? – пытается она изобразить интерес вопросом. Неудачная попытка. Я всегда знаю, когда она задает серьезный вопрос, когда надуманный, чтобы поддержать разговор, показать заинтересованность, вызвать мою откровенность.
– Хочу понять, мир, в котором мы живем, справедливый?
– Мир справедлив для тех, кто может за себя постоять, – этот ответ я слышу не впервые.
Не уверен, что согласен с ним. И хотя мне тринадцать, а ей сорок, считаю, что мой жизненный опыт позволяет мне иметь собственное мнение, отличное от ее.
– А ты? Ты можешь за себя постоять? – спрашиваю я, хотя и знаю ответ.
– Думаю, да.
– Ты считаешь, мир справедлив к тебе?
– Многое зависит от того, что ты понимаешь под справедливостью, – уходит она от ответа.
– И что ты понимаешь под «постоять за себя», – перебиваю ее. – Папа мог?
– Мог, но для него было не менее важно постоять за других.
– Значит ли это, что мир был справедлив к нему?
– Думаю, да. Он получил все, что желал. Мы можем согласиться или нет с его выбором, но мы это не делаем. Мы не судим других по собственным меркам, – говорит она.
– Мне страшно за тебя. Я не уверен, что мрачные времена в прошлом. Думаю, тебя не боятся, но все равно злые люди могут причинить тебе вред, потому что завидуют, и меня это пугает.
– Ты никогда раньше не говорил об этом, что-то произошло? – спрашивает мама.
Она очень хорошо знает.
– Ты знаешь, что произошло.
– Могу только догадываться. Ты избежишь многих ошибок и разочарований, если будешь полагаться не на догадки, а на знания, – каждый раз она старается говорить это разными словами, чтобы не повторяться.
– Я прочитал «Уленшпигеля» и мне страшно за тебя. Я потерял папу и не хочу терять тебя.
– Ты не должен об этом беспокоиться, я не оставлю тебя, – обещает она самым спокойным голосом, на какой способна.
– Я не волнуюсь об этом, но тебя могут отнять. Если тебя когда-нибудь оставят силы постоять за себя, ты должна будешь найти силы постоять за себя ради меня.
Она заслуживает откровенность, но ничего не должна знать о моем реальном страхе. В ней была заложена тленность. Я ощущал это постоянно и особенно в моменты особой близости к ней. Ее исчезновение было неизбежно. То, что неотвратимо, не может вызывать страх. Угнетало и мучило – «Когда это произойдет?»
– Меня никогда не оставят силы постоять за себя, потому что у меня есть ты, – мягко говорит она, но решительное выражение лица противоречит тону.
Я точно знаю, что она пытается делать!.. «потому что у меня есть ты» принадлежит мягкому тону, «меня никогда не оставят силы постоять за себя» подпадает под могущество ее жесткого взгляда. Я не могу вкладывать одновременно разные эмоции во взгляд и голос и не знаю никого, кто умеет, кроме нее. Мне это очень в ней нравится.
Я и сейчас плохой актер, а в тринадцать был совсем никуда. Как это произошло, не знаю, но она поверила. Так мне в тот момент казалось.
– Расскажи, что больше всего тебе понравилось в «Уленшпигеле»? – спрашивает она.
