– Это не о «понравилось». Это о страшном, и о жестоком, и о веселости. Я понял, что от веселого страшные вещи не становятся менее страшными. Может, даже наоборот. Но выучил важный урок. Веселость отличное средство от страха. Я тоже хочу уметь находить веселое во всем – ведь имею на это право – верно?
– Нет, не во всем. Ничего веселого нет в горе, боли, немощи, – разом став серьезной, говорит она.
– Можно я прочту тебе что-то?
– Я слушаю.
Так я прочитал ей мой первый рассказ, заглядывая ей в глаза, боясь упустить толику ее реакции.
Рассказ был наивным, бессвязным и незаконченным. Предназначался исключительно для одного читателя – нее, не для демонстрации литературных достоинств автора. Создан он был совершенно с другой целью.
Внешне мама не влияла на мои решения, но постоянно присутствовало во мне странное мучащее ощущение, что все принимаемые мною решения не только послушно укладываются в русло ее ожиданий, но и беспрекословно подчиняются ее желаниям. Даже когда я заблуждался, казалось, она намеренно подталкивала меня к тому, чтобы я извлек из сложившихся обстоятельств важный опыт. По этому поводу у нее была интересная теория, которую я не очень хорошо понимал в детстве, но с годами она уложилась в меня с гармоничной очевидностью. «Не полагайся на опыт удачника. Никто не знает, что такое удача – и главное, никто не может контролировать ее. Удачники – бесполезные люди. Они попросту безвольные марионетки, бредущие по постоянно изменчивым минным полям жизни, следуя подсказкам неведомых глубоко запрятанных в них голосов, одновременно невероятно ненадежных. Полагайся на опыт неудачника. Уж он-то точно знает, что привело его к желанному результату после длительных блужданий в потемках по дебрям обманчивых призраков, падений, разбитых коленей и носа».
Моя цель была – используя рассказ, заставить ее действовать в соответствии с моими ожиданиями. Мне казалось, не сделав нечто подобное, я никогда не повзрослею. Навсегда замурую себя за хрустальными стенами детства, через которые виднеется недоступный мир независимой взрослой жизни. Надо ли упоминать, что и эти мои намерения были навязаны ею. Но с этим ощущением я ладил, просто находил в ее участии не контроль, а соучастие в моем плане вырваться из детства.
Она вынашивает во мне взрослость – догадывался я. Против подобных намерений возражений у меня, конечно же, не было.
Просто терпеливо ждать взросления, полагаясь на щедрость времени, представлялось столь же неприемлемым, как скворчонку ждать, когда яичная скорлупа расколется сама собой. Если глупому птенцу приходится пробивать дорогу, разрушая крепость своего зачатия и заточения, как же тогда ожидать, что чудесное избавление от детства магически снизойдет ко мне. Удачником я не был. В этом убеждали не жизненные обстоятельства, а не прекращаемые усилия мамы. Пусть так. Какая разница, удачник я или нет. Всё равно тем или иным способом добьюсь исполнения всех своих желаний.
«Он спускается к ней в подземелье, с наслаждением наблюдает ее окровавленное лицо, обожженные груди, раздробленные пальцы. Ее страх делает его бесстрашным, боль – всемогущим, стоны возбуждают и удовлетворяют плоть.
В этот день ее сожгли.
На следующий как ни в чем не бывало она с улыбкой проходит мимо него в сопровождении слуг или подружек, или кавалеров, или проезжает в дорогой карете. Смеясь, помахивая кружевным платочком, наслаждаясь молодостью, красотой, счастьем, властью над мужчинами. Меняет цвет и разрез глаз, осанку и походку. Но он разом узнает ее по независимости, уверенности, способности читать его мысли и смеяться над ними в уголках тонко, каждый раз по-разному, очерченных губ».
Делаю остановку. Ее лицо не выражает ничего кроме внимания. Я продолжаю не торопясь переводить дыхание. Жду ее. Точно знаю, что последует. На этот раз сдается
– Когда ты фантазируешь о женщинах, они представляются тебе окровавленными, мучающимися от боли и страха?
Такое случалось редко. Она отреагировала именно так, как я предполагал, готовя рассказ к ее вопросам. Она не только спросила ожидаемыми словами. Интонация, тон, лицо – всё в точности, как в моем ожидании – выражают мягкое, почти незначительное любопытство, будто речь идет о погоде. Я бы, наверное, говорил точно так же, если бы не желал сознаться в разрывающем меня внутри беспокойстве.
– Нет, они представляются мне улыбающимися, счастливыми, смотрящими на меня с доверием, интересом и пониманием. Точно как ты, – отвечаю я.
– Почему же тогда твой первый рассказ… это твой первый рассказ, верно? Или же у тебя есть и другие?
Она выдала себя, перескочив с одной мысли на другую, не закончив первую. Это с ней происходило редко – она явно обеспокоена и еще больше тем, что не замечала этого во мне раньше. Замечательно. Это еще получше того, на что рассчитывал.
– У меня есть незаконченные зарисовки. Покажу позже. Когда закончу.
– В начальных строчках твоего первого рассказа ты описываешь женщину, измученную болью и пытками. Я хочу понять, почему.
