– Желаю. – Фёдор и не заметил, как перестал гневаться. Смазливый наглец оказался полезным, можно было его и потерпеть. – А что она еще любит? Чего не любит? Садись, рассказывай.
– Я ж там не так много времени провел, царевич, – потупился наглец. – Когда б ты мне приказал про нее все разузнать, я б тебе все и доложил. А так – что смог. Что няньку свою она очень любит, знаю. Что мать ее посекла за поход на ярмарку. Что приставила няньку выхаживать, пока та не оздоровеет…
Фёдор стиснул кулаки:
– Посекла?
Почему-то эта мысль вызвала гнев.
Никто, никто не смеет причинять ей вред… кроме него.
Помстились на миг умоляющие серые глаза, наполненные слезами, толстая рыжеватая коса, намотанная на кулак, гримаса боли, искривившая губы… Фёдор ощутил, как ожило естество…
Михайла внимательно наблюдал за царевичем. И увиденное ему не нравилось.
Неравнодушен он к боярышне. Это плохо. А хуже еще другое. Что любовь его… и сам царевич нездоров, и любовь у него такая же. Уж Михайле-то оно виднее, не первый такой на его пути.
Иные день прожить не могут, чтобы плетку в ход не пустить…
Фёдор, кажись, из таких. Надо еще приглядеться, но…
– Боярышня потом плакала, но повторяла, что сама виновата. Когда б ей варенья из рябины не захотелось, нянюшка ее была б здорова. Царевич, не позволишь ли слово сказать?
– Ты их уж наговорил – мостовую вымостить хватит.
– Коли нянька болеет, может, и еще раз к ней лекаря послать? А с лекарем и помощнику сходить не грех?
И глянул лукаво.
Фёдор аж дернулся от пришедшей мысли. А и то верно! Лекарь же! К няньке пришел, не к боярышне. И не просто так, его боярин Данила прислал, такому не откажешь. А при лекаре помощник, надо ж кому-то и короб с лекарствами носить?
Конечно, словом перемолвиться с боярышней не выйдет. Но хоть увидит он ее! А может, и записочку передать получится? Хотя…
– Грамотна ли она? [20]
– Грамотна, – уверенно сказал Михайла. – Чтению и письму разумеет.
– Хорошо. Пошли-ка ты за лекарем?
Михайла прищурился:
– Царевич, за ним сейчас посылать – только зря сапоги стаптывать. Иноземец отсюда вышел, он тебе точно скажет, сейчас и боярин Данила, и еще много кто в «Лилию» отправились.
– Ты еще спорить будешь?
– Воля твоя, царевич. Прикажешь – так и до полудня под дверьми у лекаря просижу, пока ему франконское вино и лембергские девушки не наскучат.
Фёдор подумал, что может случиться и такое. Боярин Данила, дядюшка любимый, при всем своем ухарстве был достаточно мнителен и суеверен. И лекаря за собой таскал постоянно.
Наверняка лекарь сейчас там же, где и все остальные.
Ладно, сходит он, развеется. А мальчишку…
– Тебя как зовут-то?
– Михайлой звать. Ижорские мы.
– Ижо-орские?
– Из боярского рода, царевич, не худородные. Да только третий сын пятого сына…
Фёдор кивнул:
– Можешь не объяснять.
Чего тут непонятного? Когда в семье детей много, то денег им достается мало.
– Отправляйся-ка ты, Михайла, к подворью Заболоцких. И попробуй еще что разузнать про боярышню Устинью. Что по нраву ей, чем порадовать… сговорена ли?
– Не сговорена, – тут же обрадовал Фёдора Михайла. – И вроде как милого друга у нее нет, никто ей не по сердцу. Но это я уж постараюсь узнать, царевич. За один раз с таким и не справишься.
Фёдор кивнул:
– Что ж. Займись. Завтра к вечеру желаю тебя с докладом видеть.
– Слушаюсь, царевич.
Михайла поклонился и вышел. А Фёдор посмотрел на осколки бутылки – и тоже вышел.
Рудольфус так и ждал в соседней комнате. И не слишком удивился словам друга.
– Едем, Руди! В «Лилию»!
Женщина листала книгу.
Странное это зрелище? Необычное.
Не принято вроде бы такое. Заняться тебе нечем? Ну так вышей чего или по хозяйству, с детьми – да мало ли забот? У этой женщины они тоже имелись.
Но надо было решить, что делать дальше.
И книга могла помочь.
Любой вошедший в комнату увидел бы у нее в руках «Жития святых». Но под золоченой обложкой скрывалась другая – черная.
И не каждый смог бы прочитать письмена на страницах. Даже и открыть книгу не смог бы.
Каждый раз тяжелый серебряный замок в виде змеи требовал крови. Жадно пил ее, прокалывал ладонь клыками…
Любой другой человек отравился бы ядом, который содержался в застежке. Но не эта женщина.
Яда в ней и так более чем достаточно.
– Сын. Да, сын…
Были, были под черной обложкой ритуалы, которые могли ей помочь. Но для них требовался ребенок. И не абы какой – ребенок царской крови.
А где такого возьмешь?
Впрочем, женщина не отчаивалась.
Был бы царь (или царевич?), а уж ребенка сделать несложно. Дурное дело нехитрое…
Женщина внимательно читала, облизывала губы…
Отражалось оно так в стекле, что ли?
Но если бы кто увидел…
Из-под розовых губ показывался не человеческий, а змеиный язык. Тонкий, раздвоенный на конце. Или это просто так виделось?
Недаром же говорят, что отражения показывают истинную суть человека.
Вот оконное стекло и показывало. Только сказать никому не могло. У него-то языка не было. Увы.
Фёдор открыл глаза, потер лоб. Вроде и не пил он вчера много…
