Зеленый цвет – цвет жизни. Он защищает одежду от брызг крови и прочих жидкостей, больных же и рвет, бывает, и мокрота у них идет… а до колен балахон потому, что на улицах грязи как раз по колено. Вот чтобы подолом не мести, его таким и носят. И даже повязка на голове не просто так и у него, и у помощника. А чтобы волосы в глаза не лезли и пот не затекал во время операций.
Зачем это царевичу? Ему не нравится – и не надо. И правильно, кстати говоря!
В балахоне царевич был похож на очень тощую и противную жабу. Только что бородавок не хватало.
Поди ж ты, вроде и не толстый, а впечатление именно такое. Не идет ему. Никак.
– Короб, – почтительно подал искомое Михайла.
Слуги ему не мешали. Хочет этот сумасшедший смерть за усы дергать – пусть его! Им меньше достанется.
Фёдор перекинул перевязь через плечо, поморщился.
– Тяжело.
Адам развел руками.
А ты думал, все так просто? Там одни инструменты чего стоят. Понятное дело, самых ценных тут нет, но есть скальпели, пила, есть зажимы, еще кое-что… по капельке, но вес набирается приличный. Потаскаешь такой – мигом помощника возьмешь.
– Присядь, царевич, – попросил Михайла.
– Зачем?
– А вот. – Парень показал накладные усы и парик. Адам под шляпой тоже был в парике, кстати.
– Давай, – кивнул Фёдор.
И через несколько минут оказался неузнаваем. Михайла ему и брови толщиной с упитанную гусеницу умудрился сажей нарисовать.
– Вот так. Родная мать не признает.
Фёдор не возражал.
И то верно, ни к чему ему такая слава. Если ОНА его узнает, и ладно будет. А если не узнает, он потом разъяснит.
Подворье Заболоцких жило обычной жизнью.
Кто занимался скотиной, кто хозяйством, но появление лекаря заставило всех замереть. Фёдор тащил за ним короб, не поднимая головы.
– Я к няньке Дарёне. Боярин распорядился. Проводи, – приказал Адам первой же попавшейся холопке, которой по стечению обстоятельств оказалась именно Лукерья.
Та кивнула и засеменила впереди.
Интересно-то как!
Спросить бы, какой боярин что приказал, да плетей получить за дерзость не хочется. Боярин Алексей и приказал бы отвесить. Боярыня, правда, помягче, только по щекам нахлещет, но тоже неприятно. Проще проводить, а там пусть сама разбирается.
О, легка на помине.
Евдокия Фёдоровна сегодня варила мыло. Наблюдала за девками. Сама, конечно, деревяшкой в чане не ворочала, но следила внимательно. Только упусти – мигом напортачат, дуры криворукие! А особенно Настька с Веркой!
Ладно, ладно. Варить мыло – тяжело, сложно и неприятно, поэтому боярыня выбирала для этого дела исключительно любовниц мужа. И поделом.
– Здравствуй, добрый человек.
– Боярыня, здравствуй. Прости, что без предупреждения. Я няньку вашу осматривал, Дарёну, когда ей на ярмарке плохо стало.
Боярыня чуть склонила голову:
– Благодарствую…
– Имя мое – Адам Козельский, я родом из Латы. Боярин мой, Данила Захарьин, царицы Любавы брат, вчера приказал мне еще раз явиться няньку вашу осмотреть.
– Почто ж такое внимание?
Хоть и нервничала боярыня, а голос у нее почти не дрожал.
– Боярин Данила мне не объяснил, боярыня. Я человек подневольный, приказали – пришел. С помощником.
Евдокия заколебалась.
Пустить?
Или не надо?
Но брат царицы Любавы? И Устя честно рассказала обо всем случившемся. Имени лекаря не упомянула, ну так она его могла и не знать. А про осмотр сказала. И что лекарь травы пить приказал – тоже. Вон сама их заваривает, сама Дарёну поит.
И… Дарёна.
Кому нянька, а кому подруга лучшая, с малолетства рядом, так что боярыня только рукой махнула.
Семь бед – один ответ, да и что она супротив боярина? Прикажет его лекаря не пускать? Так она баба глупая… опять же, Дарёне и правда лучше стало. А муж все одно недоволен будет.
– Пойдем, Адам, провожу я вас обоих.
Адам поклонился. Через пару секунд и до Фёдора дошло, что надо склонить голову. Получилось плохо, чуть парик не слетел. Не привык царевич кланяться. Увы.
Повезло – боярыня на него уже не смотрела. Шла впереди, показывая дорогу.
Вот и светелка.
Лавки, сундук в углу навроде бочки, окошко с цветными стеклами, роспись по стенам с цветами и птицами. На одной из лавок лежит Дарёна Фёдоровна, на второй сидит Устинья, при свете лучинки читает няньке жития святых. Можно бы и без лучинки, но с ней виднее.
Фёдор так и впился в нее глазами.
Какая ж она… настоящая!
Вроде бы и ничего такого особенного, рубаха небеленого полотна, сарафан серо-зеленый, но какая ж она красивая! Рыжеватая коса по лавке стелется и на пол спадает, тонкое лицо освещено лучиной, тихий голос успокаивает… так бы и сел у ее ног. И сидел бы, и слушал, и ни о чем не думал.
Устинья замолчала и подняла голову.
И тут же встала, поклонилась.
– Маменька. Уважаемый лекарь…
Адам расправил плечи, и Фёдор почувствовал ревность. Ишь ты… и этот еще! Да чего все на нее смотрят?! Это ЕГО!
Фёдора Устя признала сразу. Он мог десять париков нацепить, мукой с ног до головы обсыпаться и сажей сверху покраситься – она бы не перепутала. По запаху.
Пахло от ее бывшего супруга… Она не знала, как назвать этот запах, но он был жутко неприятным. Вот именно для нее.
