– Поговорю. Позднее. Как она в себя придет, так и поговорю.
Боярин кивнул – и отправился на задний двор.
Аксинья, говорите?
Когда позади осталось не то три, не то четыре улицы, Фёдор придержал коня. Подозвал к себе Истермана:
– Руди, тебе сегодня повезло.
– Знаю, Теодор.
– Никогда так впредь не делай.
– Мин жель, когда б я не для тебя старался…
Руди уже почти успокоился.
Устинья жива, Фёдору она ничего не рассказала, да и что она знать-то могла? Правильно, ничего!
Вот ничего Руди и не будет. На первый раз.
Наверное.
– Знаю. Потому и не гоню от себя. Но еще раз случится – не помилую.
Руди согласно кивнул:
– Твой приказ – закон, государь.
– Вот и не забывай о том, – бросил Фёдор.
– Коли позволит царевич слово молвить…
Про Михайлу все забыли, а вот он в стороне от событий не остался.
И попросту расспросил холопов! С собой Илья никого не взял, ну так боярыня позаботилась, нужный слушок пустила.
– Позволю? – заинтересовался Фёдор.
– Устинья Алексеевна от татей сбежала, когда на них медведь напал. Поняла, что другого случая не будет, и в лес кинулась.
– Так.
– Вышла к Ладоге, а потом и к городу. В пригороде остановилась у одной семьи, весточку домой послала, чтобы по городу в обтрепках не идти, не позориться.
– Разумно, – согласился Истерман.
– Царевич, не вели казнить, а только отправил бы ты ей ее потерю. Небогаты Заболоцкие, а иголки тонкие, шелк да стеклярус иноземные и, чай, денег стоят немалых?
Фёдор согласно кивнул Михайле:
– Ты предложил – тебе и выполнять. Денег дам. Сходи в торговые ряды, купи потребное да и отвези боярышне.
– А…
– А ее потерю мне отдай. Ни к чему мне, чтобы она на Руди гневалась.
– Неуж не догадывается она?
– Не твоего ума то дело, – рыкнул Фёдор.
Михайла хлюпнул носом, утер слезу, скатившуюся из глаза.
– Прости, государь. Язык болтливый…
– Не догадывается, – снизошел до ответа Фёдор. – Со мной она ни о чем таком не говорила.
Михайла подумал, что это как раз говорит об уме Устиньи. А что там Фёдор…
Да любая ворона на заборе – и то его умнее. Но промолчал.
Сказано – купить?
Съездит и купит. А может, и с боярышней парой слов перемолвится?
– Государь, не хочешь ли боярышне грамотку какую написать? А я б и передал?
– Молодец. Напишу, – кивнул Фёдор. И пришпорил коня.
Руди смерил Михайлу подозрительным взглядом, получил в ответ невинную улыбку и успокоился. А зря.
Михайла просто не собирался тратить силы на живой труп. Он Истермана приговорил, осталось только убить. Так-то…
– Тятенька! Пожалей!!! Не-е-е-е-ет!!!
Вопли неслись над двором.
Боярин наблюдал за тем, как неразумную дочь порют плеткой. И не спешил останавливать порку.
Не работает голова?
Так мы ума через заднее место вгоним!
И побольше, побольше…
– Будешь еще сестре завидовать? Будешь поганым языком мести, как помелом?
– Не бу-у-у-у-уду-у-у-у!
Вопли плавно переходили в вой. Но если бы боярин, который таки смиловался и махнул рукой холопам, заглянул в мысли своей дочери…
Он бы ее и убил там же.
Потому как в них царила самая черная ненависть.
И зависть.
Почему, ПОЧЕМУ?
Почему Устинья краше, почему умнее, почему так разговаривает свободно, почему царевич на ней жениться готов, а Михайла молчит… ПОЧЕМУ-У-У-У-У?!
Ответа не было.
А ненависть была. Росла, ширилась, заливала чернотой сознание Аксиньи. Требовала отмщения.
Рано или поздно гнойник прорвется.
– Огорчил ты меня, Руди! Так уж огорчил…
Царица Любава картинно за виски взялась, даже слезинка в уголке глаза блеснула. Только вот Истерману все равно было, хоть она слезами улейся. Слишком хорошо он эту женщину знал.
– Любавушка, а может, и не напрасно все было.
– Как же – не напрасно? Так бы натешился Феденька да и позабыл ее как страшный сон! А сейчас что?
– А сейчас ты матушку ее, боярыню, к себе пригласишь, она и дочь с собой возьмет. Слово за слово, а там и способ найдется. Разделаешься ты с этой девкой, не соперница она тебе.
– Феденька тебе не сказал, что она у него попросила?
– Сказал. Чтобы в палаты приходить.
– А что видеться они здесь будут – это как? Не понимаешь ты?! Эта девка сына у меня отнимает!
Руди щеку изнутри прикусил. Так и закатил бы глаза, и застонал бы. А лучше – оттаскал бы дурную бабу за косы. Ей-ей, жену бить надобно! Любава хоть и царица, и умна, и красива, а все ж… откуда в ней это глупое – сына отнимают?!
Бабское, дурное…
Умная-то баба и сына не потеряет, и дочь получит. А дура…
– У тебя, Любушка, сына никто не отнимет. Никогда.
– Как же…
– Любушка, веришь ты мне?
– Верю, Руди. Верю…
Всякому зверю поверю. А тебе – ежу – погожу…
Вслух этого собеседники не сказали. Но еж, покачивая колючками, словно мимо прошел. Мелькнул – да и исчез.
– Тогда принимай ее да улыбайся. Умнее тебя эта девка быть не может. Ты-то найдешь, где у нее изъян, а там и Федя на нее смотреть не захочет.
Любава кивнула:
– Что ж. Может, и прав ты. Хорошо, что на тебя Федя не огневался.
– Не сильно.
А про себя Руди уже думал, что такого сделать, чтобы Фёдор его простил окончательно.
Кое-что уже и придумывалось.
