Сдержалась. Только коротко и сухо отозвалась:
– Спиной к ней не поворачивайся.
И ушла бы, да тут холопка в дверь сунулась:
– Боярышню боярин кличет. Говорят, от царя кто приехал…
От… царя?!
Когда Устя в горницу вошла да Михайлу увидела…
Руки сами в кулаки сжались.
Не от царя, от царевича. Перепутала дура! Но Устя говорить ничего не стала, поклонилась.
– Звали, батюшка?
– А и то звал, Устя. Вот от царевича тебе привезли что… возьми. Разрешаю я.
– Благодарствую, батюшка.
Михайла с лавки поднялся, к Усте вовсе уж близко подошел.
Руку протяни, коснись…
И мог бы!
И протянуть, и схватить, и обнять. Так близко, почти рядом… и – нельзя! Ничего нельзя сделать, только рядом стоять, только запах ее чувствовать, травяной, полынный, только в глаза смотреть.
Рядом локоть, да не укусишь!
– Боярышня Устинья, государь мой, Фёдор Иванович, передать просил.
Сверток протянул.
Большой, из ткани легкой, шелковой…
Устя подарок взяла да тут же, при батюшке, и ткань развернула. Чего ей таиться, скрывать? Вся на виду.
На пол грамотка выпала.
Устя подняла, глазами пробежала. Писал царевич на лембергском. А она на нем читала легко, чай, в монастыре не одна книга на нем была.
– Что царевич пишет? – Как боярину с любопытством совладать?
– Прочитай, батюшка. У меня от тебя да от матушки секретов быть не может.
Устя грамотку протянула, а сама за сверток взялась. И едва не зашипела в гневе.
Иглы.
Тонкие, дорогие… Штук двадцать их тут.
Шелк разноцветный, не только синий. Золотая нить – хоть вышивать, хоть шить.
Бусины стеклянные самые разные, на десяток девок хватит, не то что ей одной.
Все то, что потеряла она из-за татей.
А теперь пусть ей ответят, откуда Фёдор про то знает? А?! Кто ему сказал?!
Петька? Так принесли его на подворье, Устя узнавала. Мертвого принесли.
Сама Устя молчала. Боярыня тоже с царевичем не откровенничала. Так откуда знания?
А все просто. Ежели и не по его приказу похищали, то с его ведома. И на двор он не просто так приехал: когда б не оказалось тут Устиньи, что б дальше делалось?
Искали бы ее.
С добром? Или чтобы принудить к чему? Устинья глаза на Михайлу подняла, так тот едва не шарахнулся.
Вот она какая быть может?
Отец ее сидит, грамотку в руках крутит, а Устинья… до чего ж хороша!
Глаза горят, щеки гневным румянцем окрасило, губы стиснуты… так и расцеловал бы! Подхватил бы на руки, по горнице закружил, пока не перестанет гневаться, пока льнуть не начнет ласково…
– Боярышня?
– Передай, Михайла, мою благодарность царевичу. Сейчас и ответ я ему напишу.
Подошла к столу, перо взяла, лист бумаги. Не на бересте ж писать царевичу?
И батюшке протянуть:
– Посмотри, батюшка, хорошо ли написано?
Боярин взял грамотку, осмотрел… хорошо еще, не вверх ногами держал. Кивнул.
– Да, Устя. Хорошо.
Капнуть пару капель сургуча да перстнем придавить – и вовсе дело секундное. И Михайле отдать. Чего он стоит столбом?
– Царевичу передай.
– На словах ничего не сказать? – очнулся Михайла.
– Скажи, что благодарю я его и кланяюсь земно. – Устя отвесила поясной поклон, развернулась – да и вон из горницы. Пока еще может себя сдерживать. Пока в ярость не упала.
А Михайла стоять остался, дурак дураком.
Но счастливый…
Боярин Алексей гостя проводил да и к дочери пошел. Не к себе позвал.
Не для посторонних глаз их разговор.
И то… как чаду признаться, что лембергский он хоть и знает, да читать на нем не может? Сидел дурак дураком… пусть грамотку переведет хоть.
Или не сознаваться?
Невместно ему!
Боярин он! Не холоп какой… а по-лембергски не разумеет. А дочка может.
Где научилась только?
Вот об этом и спросить ее можно.
Устинья сидела, вместе с матерью подарки царевича разбирала. Встала, отцу поклонилась, как до́лжно:
– Батюшка? Уехал посланец?
– Уехал.
– Вот и ладно. А мне тут нитки взамен утраченных, стеклярус разный… откуда только царевич и знал, что нам требуется?
Переглянулись боярин с боярыней. А и правда – откуда? Только вот выводы слишком уж неприятные были. Так что Алексей Иванович и думать дальше о таком не стал. Царевич ведь!
Не будет ведь он девку похищать, словно тать какой? Правда же?
– Устя, ты… откуда ты лембергский узнала?
Устя только руками развела:
– Батюшка, не вели казнить, а только ты учителя Илюшке нанимал.
– Было дело.
– Подслушивала я. И подсматривала, когда он науку превосходил. Вот и выучилась. Только плохо я его знаю, вот франконский лучше.
