– Какой ты беспардонный, Эдди. Он совершенно не обязан выворачиваться перед нами наизнанку и демонстрировать то, что не хочет.
– Вынужден признать, я такой торопыга. Это всегда меня губит. Не обижайся, рыбонька, старичок Эдди уже успел привязаться к тебе.
– Я тоже очень рад нашему знакомству. Ты, кажется, хотел послушать мою игру?
– О, будь так добр, мой мальчик! Сидите смирно, олухи. И не вздумайте шептаться. Я хочу насладиться в полной мере.
Патрик играл, а по лицу Эдуарда текли вполне себе неподдельные слезы.
«Ясно, что он рисуется, но всё равно приятно. Что мне делать с тобой, нечаянная радость? До какой степени возможно наше сближение? Я воспитывал твою внучку, ненавидел твоего сына. Думал о тебе, как об одиноком сердце, нуждающемся в моей поддержке. Теперь ты здесь. Укутанный в оболочку принужденной веселости, зарытый глубоко под слоем дешевых эффектов. Удастся ли мне тебя откопать? И стоит ли браться за лопату? Ничего не понимаю. Ни о тебе, ни о себе, ни об этой жизни. Один в океане. И не вижу берега, к которому мог бы прибиться. Майку хорошо, у него навигационные приборы».
Пили мало. Но много и оживленно болтали. В основном, Эдди и супружеская пара. Перемалывали косточки общим знакомым и голливудским знаменитостям. Последних Эдди поголовно записывал в гомосексуалисты:
– Этот свой! К гадалке не ходи.
– Обожаю твою теорию. – В очередной раз восхитился Патрик. – По ней мы не затюканная кучка отчепенцев, прозябающая на краю благополучного гетеро мира. А тайная сила. Могучая общность. Очень круто.
– Так и есть, моя радость. Все мы одна семья.
– А как ты полагаешь, геями рождаются, или становятся?
– Конечно, рождаются! – Выпалил Рэнди.
– Не торопись, дорогуша. Прикинем хорошенько. Тут, как видите, или-или. Либо нас такими создал Бог. Либо мы сами, сознательно сделали выбор. В этом месте снова развилка. Быть геем, хорошо или плохо? Нет, если так нас состряпали – все вопросы снимаются. По крайней мере, они не к нам. Но раз уж речь заходит о выборе, тут, как говорится, будь добёр, неси ответственность. Плохо быть геем? Стало быть и ты нехорош. Ступил на путь порока, как минимум ошибся и должен исправиться. Нет, мои конфетки. Тем, кто исправляться не желает, никак не выгодно признавать, что это плохо. Признаём, значит, что хорошо. А если хорошо, котятки мои, какая разница? Сделал ты прекрасный выбор, или Бог тебя отменно наградил?
– А если, всё-таки плохо? – Подал неуверенный голос Рэнди.
– Чудо мое! Если подлец бьет себя в грудь кулаком и уличает – всё, он уже не подлец, уже спасен. Если гей утверждает, гомосексуализм – порок, и признаёт, что сознательно ему придался, это начало его пути ко спасению и от порока того избавлению. Счастливый путь. Он больше не наш.
– А если Бог ошибся?
– Что это за Бог такой? Впрочем, если кто желает жить в аду, разве можно запретить? Хочешь чувствовать себя прыщом на теле человечества – дело твое. Но посмотрите, мальчики, хотя бы на Патрика. Разве он не совершенство? Ни Божье ли творение? И чем же хуже я, пожелавший стать в один ряд с ним и ему подобными?
– Значит, лично ты, всё-таки, сделал сознательный выбор?
– Кто знает, милый, кто знает. Прожил я полжизни с женщиной, это точно. Однако, всегда остается возможность, что я всего лишь возвратился в истинное, первозданное свое состояние.
– И ты счастлив?
– Почему же нет, мой ангел?
– А как быть с потерей близких, непониманием, упреками, осуждающими взглядами, ненавистью, разочарованием, одиночеством?
– Разве натуралы счастливо избегли всего этого? Я так не думаю. Патрик, золотце мое, мне пора. Позволишь еще тебя навестить? Поворкуем наедине, хорошо?
За сим последовали шумные уговоры не уходить, но Эдди гордо удалился. Без него вечеринка быстро протухла. Супруги еще для приличия похвалили новую обстановку, и сделали вид, что не хотят уходить, однако с удовольствием отчалили из сорокаметровой квартирки, в пятикомнатный двухэтажный дом с двумя ваннами.
Патрик засунул Гайдна в проигрыватель, прилег на диван, уютно завернулся в плед. Сквозь легкую дрему лениво стал мусолить голубые идеи милого чудаковатого Эдди. Брошенный в другом конце комнаты, зазвонил мобильник. Идти за ним ужасно не хотелось. Кое-как разлепил глаза, добрался.
– Слушаю.
– Мистер Салли?
Отец Келли. Сердце болезненно сжалось в груди, еще до того, как он произнес:
– У нас несчастье. Моя дочь снова впала в кому, совершенно внезапно. А Моника куда-то исчезла. Похоже, сбежала. Я послал людей на поиски девочки и посчитал своим долгом сообщить вам, ведь вы официально всё еще ее опекун. А теперь мне некогда. Всего лучшего.
«Доченька моя! – Патрик изо всех сил постарался взять себя в руки и унять сотрясающий озноб. – Моника умный ребенок, знает свой адрес. Несомненно, она найдет способ добраться домой. О, господи, не дай нам разминуться!».
Подобного потрясения Брайан не мог припомнить за всю свою жизнь. Приблизительно такого же эффекта можно было бы добиться, если бы, скажем, разверзлись небеса, и пожилой джентльмен с белой густой бородой, выглянув из-за тучки, погрозил ему пальцем.
