Исабель огляделась. Кто бы десять лет назад мог поверить, что Сорайда, женщина, из которой энергия, казалось, бьет ключом, закончит жизнь вот в такой квартирке. Может быть, это только сон. Но вот вошла сама Сорайда с подносом в руках. Нет, это не сон.
Исабель не стала расспрашивать бывшую хозяйку о том, при каких обстоятельствах она потеряла «Твой реванш», не стала распространяться и о том, что видела там и на какие подозрения ее навела встреча Рохелио Линареса с сыном. Сорайда вряд ли могла пролить свет на новые махинации Альфонсо Рамиреса; заставлять ее снова переживать унижение, которое связано с этим именем, она не хотела.
Вместо этого. Исабель рассказала Сорайде о своем — о жизни на ранчо, о муже и сыне, а затем перешла к обстоятельствам гибели Рикардо Линареса.
— Ты, конечно, понимаешь, что этот человек очень опасен, и то, что я тебе рассказала сейчас, не должно выйти за порог этого дома, — закончила Исабель.
— Но ведь если бы ты не была в этом уверена, ты бы не рассказала мне всего этого, — заметила Сорайда.
В этот момент раздался звонок в дверь, и на пороге появилась Рената. Исабель с удивлением рассматривала эту усталую, измученную жизнью женщину, в которой сейчас едва узнавала ту веселую жизнерадостную Натэллу, которую знала когда-то.
Рената, в свою очередь, с удивлением смотрела на Милашку. Она не ожидала увидеть у своей новой подруги гостей, тем более тех, кто так или иначе связан с утраченным кафе.
— Не смотри на меня так, как будто я привидение, — улыбнулась Исабель и тут же вновь стала серьезной. — Я пришла сюда, чтобы найти тебя. Я бы хотела знать все, что ты можешь сказать об одном человеке. Его зовут Вилмар Гонсалес.
Рохелио разрывался между долгом отца и долгом брата. Нужно было непременно продолжать поиски убийц Рикардо, но он боялся, что не сможет полностью отдаться этому из-за Тино и Эрлинды.
На следующий день после того, как он ударил сына а ночном кафе, он решил серьезно поговорить с ним.
Тино сидел в своей комнате, тупо глядя перед собой, Когда отец вошел, он даже не повернул головы в его сторону. Рохелио подошел и молча сел рядом.
— Сын, — сказал он. — Я хочу с тобой серьезно поговорить.
— О чем? — безучастно спросил Тино.
— О тебе, — ответил отец. — Ты же умный парень. Неужели ты не понимаешь, что дорога, на которую ты встал, ведет только в одном направлении — к гибели.
Тино молчал.
— Ты ведь мечтал стать ученым, заниматься наукой, писать книги, делать открытия, — говорил Рохелио. — Мы с матерью старались помочь тебе во всем. И что же, теперь с этим покончено? Не понимаю, покачал он головой. — Как можно добровольно отказываться от жизни. Неужели тебя больше ничто не интересует?
Сын повернулся к нему.
— Не знаю, — медленно сказал он. — Я все забыл.
— Хорошо, скажи, как это началось, почему ты это сделал в первый раз?
— Мне было интересно, — пожал плечами Тино. — Понравилось. Понимаешь, это такое чувство, как будто ты действительно узнал что-то новое, необычное. Совсем непохожее на эту скучную жизнь, когда все время одно и то же.
Так, — Рохелио старался найти подходящие слова. Значит, ты решил пойти по простому пути. Те же открытия, только без труда, без учения.
— Почему бы и нет? — пожал плечами Тино.
Никогда в жизни Рохелио не думал, что наступит день, когда ему будет так трудно говорить с собственным сыном.
И вот этот день настал. Он пытался объяснить ему что-то, доказать, что променять жизнь на причудливые видения непростительно, неправильно, ложно, и чувствовал, что говорит что-то не то. Временами ему казалось, что их взаимопонимание снова восстанавливается, но затем сын отвечал что-то такое, от чего это впечатление рушилось. Так ничего и не добившись, он устало поднялся и сказал:
— Как знаешь, сын. Но поверь мне, ты на ложном пути. Остановись, пока не поздно.
Эрлинда ждала мужа на кухне. Она кормила маленькую Флориту, но делала это почти бессознательно. Когда Рохелио вошел, она отложила ложку и спросила:
— Ну что Тино?
— Не знаю, — ответил Рохелио. — Я поговорил с ним, попытался объяснить ему свою точку зрения, но понял ли он меня, не уверен.
Эрлинда залилась слезами.
— А почему мама опять плачет? — расстроилась Флорита. — Ее расстроил твой брат, — честно ответил дочке Рохелио. *
— А ты скажи ему, чтобы он был хорошим, — предложила Флорита. — Он ведь большой.
— Ты думаешь, с большими легче, чем с маленькими? — грустно улыбнулся Рохелио.
— Конечно, — уверенно ответила Флорита. — Раз они большие, значит, они послушные и всегда поступают правильно. А еще никогда не плачут, даже если упадут.
Даже Эрлинда улыбнулась сквозь слезы.
— Ничего, мы с Густаво заберем его на ранчо, и там он придет в норму, — уверенно сказала Исабель. — Дай срок. Только разберемся с этим проповедником.
— Как бы не было слишком поздно, — вздохнула Эрлинда.
Шоссе серой лентой разворачивалось перед автомобилем, мелькали города и городки, деревни и хутора. «Как наша жизнь, — почему-то подумалось Исабель. - м» приходит, ты не успеваешь его пережить, а он уже в прошлом, уже позади. Как бешено мчится время».
