Однако Федерико Саморра недаром считал именно Гонсалеса способным выполнять самые сложные, самые ответственные дела. Он придумал что делать. Надо заболеть, но не ей, а ему самому. Это будет благовидный предлог прекратить проповеди на неделю — две, а за это время девушка-ангелочек могла уехать к умирающей матери или, чтобы все было не так мрачно, на свадьбу сестры, выйти замуж, наконец. Вопросов не будет или будет куда меньше.
А за время болезни нужно найти замену. Это было не так-то просто. Гонсалес предъявлял очень большие требования к девушке-ангелочку, из которых важным, хотя и не основным (основным оставалась все же внешность) «было ее согласие славить Господа в теле своем» в постели с самим проповедником.
— Адамс, — позвал Гонсалес.
— Я здесь, сэр, — отозвался янки.
— Завтра проповеди не будет. Обеспечь сообщение по радио и телевидению, пусть вывесят объявление в парке. Пусть считается, что я... — Вилмар задумался, какое бы заболевание себе приписать. Ведь он должен оставаться в глазах своих поклонников очень здоровьям человеком, организм которого является невероятно крепким, ведь он не употребляет никаких вредных веществ и ведет истинно христианский образ жизни. А то скажут: «Не пьет, не курит, а болеет, как все». — Скажем, что я сорвал голосовые связки. Это профессиональная болезнь учителей, певцов, лекторов. Это очень пристойно. Да, — он улыбнулся своей находке, — прекрасно. Болезнь голосовых связок. Только я напишу, — поспешил добавить он. — Я боюсь, что вы, Адамс, не так запомните.
— Значит, заболел, — недовольно сказал Рохелио. — Я-то думал, такие не болеют. А как же его диета, не помогла?
— Может быть, он дома в тайне от всех пьет пепси-колу или, не дай Бог, крепкий чай? — захохотала Чата, которая была готова веселиться при любых обстоятельствах.
— Там написано: «перенапряжение голосовых связок», — сказала Исабель. — Я внимательно все прочла.
— Это может быть, — кивнул головой Рохелио. — Подумать только, болтать, сколько он болтает.
— Какая потеря для Куэрнаваки! — смеялась Чата. — Хорошо, что наши старушки отдохнут хоть неделю.
— Неделю! — воскликнул Рохелио. — Это может продлиться так долго?
— Неделя как минимум, — отозвалась Чата — Это тяжелое профессиональное заболевание. Воспаление может длиться и две недели, и месяц. Не волнуйтесь, вы все это время можете жить у нас. Антонио будет счастлив, а обо мне и говорить не приходится. Я сейчас почти никого не вижу. Если так пойдет и дальше, я скоро одичаю.
— И тогда ты будешь жить в зоопарке? — поинтересовалась маленькая Пепита.
— Да, — ответила Чата. — А вы с папой будете навещать меня и совать мне через решетку конфеты.
Чата всегда умела разрядить обстановку. Исабель и Рохелио посмеялись, и им стало легче. А когда человеку весело, тогда и решение сложных проблем приходит быстрее.
— Чата, дорогая, — сказала Исабель. — А что, если ты пойдешь навестить больного, это же вполне естественно. Тем более, ты к нему уже ходила, так сказать, с визитом. А теперь, узнав о его болезни, ты решила навестить человека, у которого работала.
— Пожалуйста, — согласилась Чата. — Не то чтобы мне было очень приятно еще раз видеть его рожу, но пойти могу, если это нужно.
— И ты спроси его, не нужна ли ему помощница. Петь я, к сожалению, не умею. Но может быть, я смогу декламировать стихи. Когда-то у меня получалось:
— Как страшно, — сказала притихшая Пепита.
— Там приходится читать совсем не такие стихи — сказала Чата. - Это ничего общего не имеет с поэзией.
— Не важно, — улыбнулась Исабель. — Да что вы так все на меня смотрите? Я вовсе не собираюсь всаживать ему в спину нож. Да в этом и нет смысла.
— Слушай, — Чата внимательно вгляделась в Исабель. — Знаешь что? Пойдем вместе. Если я о тебе упомяну, он скорее всего скажет, что у него нет никаких вакансий, но если он тебя увидит, то обязательно возьмет. Только ты вспоминай про себя эти стихи — у тебя так глаза загорелись. Никакой Гонсалес не устоит.
— Я думал, ему нужны покорные овечки, а не фурии с горящими глазами, — заметил Рохелио.
— Ему нужны яркие женщины, — ответила Чата. — Помнишь, как он ухлестывал за Лус? А разве Она покорная овечка? Вот уж ничего подобного!
— Что ж, это мысль, — согласилась Исабель. — Когда пойдем к «страждущему»?
— Да хоть завтра!
Тино мрачно брел по улице. Светило солнце, но он не замечал этого. Он чувствовал себя скверно и морально, и физически. Рохелио напрасно считал, что не смог ни в чем убедить сына — слова отца глубоко поразили Тино, да он и сам, когда его сознание не было затуманено, понимал, что зашел слишком далеко.
