Он видел себя со стороны, как будто смотрел старый чёрно-белый фильм с собой в главной роли.
Длинный коридор, неширокий и невысокий: приходилось постоянно держать голову чуть наклоненной вперёд, а от этого немилосердно затекала и ныла шея. А ещё болели руки! Болели сами мышцы, болели суставы, болели так, как они могут болеть, если их перед этим долго выворачивать и выкручивать. Странно, но он объ-яснял эту боль тем, что это просто усталость, автомат и рюкзак тяжёлые оба, а несёт он их, видимо, долго, раз уж так…
Хотя, долго или недолго, он и сам бы сказать не смог. Куда идёт и откуда? Зачем и для чего? И куда ведёт этот тоннель с шероховатыми на вид матово поблески-вающими стенами?
Странная, прижинющая под ногами порода, и слабое, еле уловимое эхо при каж-дом шаге отражалось от стен. Ещё он кожей лица чувствовал лёгкое колебание при-ятной прохлады — сквозняк. И это вселяло какую-то странную, но привычную в подобных случаях мысль: "Это хорошо! Значит, выход скоро!"
Он всё это чувствовал, будто просматривал стереофильм, но почему же тогда видел себя в то же время как сторонний наблюдатель?
И откуда это непреодолимое ощущение надвигающейся опасности? Знание наперёд: что-то случится сейчас, что-то страшное, а он, глупый, идёт себе и даже спасаться не думает. Ведь там же смерть впереди! Страшная смерть1 Ужасная! Ещё более ужасная тем, что он знал об этом. Знал, но ничего не мог сделать, чтобы за-ставить себя остановиться, себя, такого глупого и беззащитного. Он кричал, звал, приказывал, просил и, кажется, даже плакал — бесполезно. Только горло стало сад-нить да лёгкие заныли.
И тогда он смирился, стал просто смотреть и ждать, ждать последнего шага, шага, после которого всё и начнётся. А ЧТО именно — сам не знал!
Ждал и всё равно не успевал заметить самое начало, не успевал зажмуриться, когда огненный шквал, беззвучной и от этого ещё более страшной вспышкой осве-щал стены, заливая всё жёлто-малиновым покровом живого, плавящего заживо пламени. Но он и тогда не кричал, смотрел на всё это немигающим взглядом, ловя-щим каждую мелочь, и, наконец, находил себя. Ещё живого, глядящего в оплавлен-ный, медленно оседающий потолок. Чувствовал, как обломок опустившейся с по-толком стальной распорки медленно и невыносимо проламывает грудную клетку, разрывая лёгкие, погружался в землю, намертво пригвоздив тебя к полу.
И тогда ты начинал кричать: от боли и ужаса, призывая скорую смерть, от страха и беспомощности, потому что знал, никто не придёт к тебе на помощь, ты одни среди этого пламени, пожирающего на тебе, ещё живом, ткань защитного комбине-зона.
А ты мог только кричать, захлёбываясь собственной кровью, откашливать её, горячую, и проглатывать снова. И звать — СМЕРТЬ! Или хоть кого-нибудь, кто мог бы прекратить эти мучения…
Ты видел своё лицо и вдруг неожиданно понимал, что это не ты. Это уже был не ты! Это был другой человек, и ты неожиданно — резко! — вспоминал его имя:
— Янис!!! Янис!!! Алмаар!!!
Это был он, а не ты, но легче от этого не становилось. Боль убивала ТЕБЯ, а не его! Это ТЫ корчился от боли, беспомощно хватая пальцами обломок балки. И это ТЫ кричал от боли! Кричал до тех пор, пока чернота не застила эту картинку, и тогда ты проваливался в чёрную вязкую муть, в которой не ощущал уже ничего, даже боли…
Он медленно открыл глаза и долго лежал, не моргая, глядя в потолок. Хорошо было так лежать, ни о чём не думая, видя только дощатый потолок из плотно по-догнанных досок, гладких, но не крашенных, таких гладких, что захотелось вдруг коснуться их рукой, проверить наощупь. И не удержался — попытался поднять ле-вую руку, дотянуться, ведь доски эти, казалось, были перед самыми глазами… Все-го лишь чуть-чуть шевельнулся, а от боли всё перед глазами и поплыло, и потолок этот закачался…
Джейк закрыл глаза, губу чуть ли не до крови закусил, пытаясь заглушить стон, рвущийся из охрипшего горла.
И боль эта… Боль была такая, словно грудную клетку в нескольких местах про-ткнули раскалённым штырём. Боль принесла воспоминания: картинка из одного и того же повторяющегося кошмара яркой вспышкой встала перед глазами. И он вдруг прошептал слово, само всплывшее в памяти, но совершенно ничего не знача-щее для него: никаких чувств, никаких воспоминаний:
— Капитан!..
