А она радовалась этому одиночеству и скрытности их жизни. Как она радовалась тому, что город и солдаты остались далеко-далеко, в другой вселенной, в другом мире!.. И это странное слово "война" больше не резало слух, и всё, что было связа-но с этим страшным словом, тоже осталось там же, куда она усилием воли загнала воспоминания о Чайна-Фло. Танки, бомбёжки, самолёты, обыски и допросы вместе с прилипчивыми, откровенными изучающими взглядами военных — всё она поста-ралась забыть. И Единый язык стал уходить в прошлое. А отдалённый гул ночных разрывов или тонкий звон пролетающих высоко в небе боевых самолётов чем-то напоминал ей комариный писк или далёкие раскаты грома в верховьях реки, у Ра-дужного хребта…
Скольких сил ей стоило создать у себя в душе это ощущение слепого неведения. Но, как и все лари́ны, она умела управлять своей памятью, забывать то, что не нуж-но или не желательно знать. Это умение спасло её от сумасшествия, от паранойи. Ведь все попытки рассказать хоть кому-нибудь о том, что ей довелось пережить, не давали результатов, не освобождали от тяжести. Даже А-лата — милая А-лата! — только улыбалась, успокаивала, повторяя:
— Не надо… Не надо вспоминать об этих мерзостях. Люди живут по своим зако-нам, и мы не будем вмешиваться. Мы просто будем жить так, как жили всегда, ещё до их прихода!..
Но жить так было уже нельзя!
Да они же просто говорили теперь на разных языках! Они стали чужими друг другу! Они — дочь и мать! Понимавшие каждую мысль, каждый пусть даже мимо-лётный взгляд или чуть уловимый жест.
А тут ещё этот парень! Новый подопечный матери… Он оказался человеком! Че-ловеком и солдатом… Свет видит! Это было похуже самой нехорошей новости. От пожара бежал — под ливень попал!
Как же так?! Откуда?! Почему?! Неужели и здесь уже появились люди?! Люди в зелёной форме!
Со слов матери она сумела представить события четырёхдневной давности. Сио-нийцы, ниобиане — между ними она не делала никакого различия. Не вникала в суть войны. Что толку? Их, ларинов, вообще никто не спрашивал. Да они и сами не встревали, не вмешивались принципиально. А здесь же!
Они должны были просто выполнить приказ, тем более, и приказ был яснее ясно-го. Но человек, которого нужно было "похоронить", оказался ещё жив. Кто из них высказал идею попытаться помочь умирающему? Неизвестно! Но А-лата приложи-ла к этому делу свою руку. Она согласилась принять человека, осквернить свой дом, наложить на себя бремя запретов на время лечения. А ей же теперь нельзя да-же в доме своём находиться, в том доме, под крышей которого она не была десять лет.
А всё из-за этого вот типа!
Он начал раздражать её с первого же момента! Даже тогда, когда беспомощный лежал в немом беспамятстве, когда метался в лихорадке, и особенно тогда, когда стало ясно, что он выжил, пересилил болезнь и смертельное ранение вопреки всем её представлениям о человеческой слабости. Только потому, только из-за этой уди-вительной живучести она и заинтересовалась Ки́йрилом. Кийрил — чужак! Как же шло оно ему, это имя!
Эта заинтересованность, это чисто женское любопытство даже сумело пересилить раздражение и недовольство. Остались лишь настороженность и опаска. Уж слиш-ком въелось в память правило: "Не доверяй людям! А людям в зелёной форме ни-когда не доверяй!" Но интерес заставил её, как маленькую, издалека украдкой при-глядываться к чужаку. Изучать его так, как это делают дикие животные. Никогда не терять из виду, не пропускать ни одного движения, ни одного жеста, заранее угады-вать каждый предстоящий шаг и успеть рассмотреть тот предмет, на который Кий-рил только собрался взглянуть. Это было сложно, очень сложно! Она не могла уз-нать его мысли! Не могла, как ни старалась. А ведь с людьми ей удавалось такое иногда, и даже чаще. А этот же тип был, как глухая стена. И это лишь обостряло интерес…
В его внешности при бо́льшем изучении всё больше угадывалось что-то гриффит-ское. Та совершенность черт, она была заметна при всей его худобе и болезненно-сти; совершенство фигуры; разворот плеч и прямая спина, и особенно этот, прису-щий лишь лари́нам, подъём подбородка, как у тех, кто рождён в лесах, кто раньше, чем начинает ходить, научивается в окружающем мире улавливать и различать все звуки, все шорохи, все проявления живой жизни, когда-то давно несущие предкам ларинов опасность и смерть. Теперь таких хищников на Гриффите не осталось, не осталось даже в памяти самых старых песен, а эта древняя настороженность, как у постоянно прислушивающегося, сохранилась.
На этом сходство с лари́нами заканчивалось, а вот человеческое, свойственное лишь людям, проявлялось сразу, стоило только глаза у чужака увидеть. Эта удиви-тельная, неправдоподобная синева. Какая-то живая, бархатистая, с лиловой тепло-той, как у аспазии, если заглянуть на самое дно, в лоснящуюся чашечку цветка.
