Ей, с детства довольно скрытной и замкнутой, почти не имевшей друзей за годы учёбы в интернате, эта работа поначалу совсем не понравилась. Постоянная суета и спешка, разные и такие одинаковые лица, стирающиеся из памяти лёгким усилием воли; одни и те же разговоры, постоянно одни и те же вопросы и двусмысленные намёки. Особенно к ним привыкать было сложно, но и перейти на другую работу им, лари́нам, не разрешалось. Вот так ей и пришлось жить первых три месяца.
А потом всё стало меняться, меняться и не в лучшую сторону.
В предчувствии войны началась такая суета, какой ей не приходилось видеть даже в час пик.
Сначала эмигрировал мирный люд. Космопорт работал с раннего утра до позднего вечера, но челноки не справлялись, всех желающих невозможно было вывести на орбиту за один день. Люди, боявшиеся потерять очередь у касс, ночевали на местах, бар работал круглосуточно и был набит до отказа даже ночью. Всё раздражение и усталость, все обиды и злость вымещались на них, на работниках бара. Где-то что-то не успел, где-то не то подал или не вовремя унёс, кому-то принёс не тот заказ или принёс слишком поздно — они все трое валились с ног от усталости, но поток граждан сменили военные, и с каждым днём их было всё больше и больше.
Люди в защитной форме, они приезжали, сменяя уезжающих, они были везде и всюду. Зелёный цвет их одежды (а она знала, что это значит) снился ей даже ночью. И техника, невиданная техника!
Такие машины они видели лишь на занятиях по истории цивилизации, и то в за-писи, а сейчас танки, тягачи, самоходные артиллерийские установки, бронемашины и грузовики разъезжали по улицам свободно, с оглушительным лязгом на поворотах высекая синие искры из криолитового покрытия.
Но самое страшное началось потом, когда город стали обстреливать и бомбить с воздуха самолётами.
Как можно работать в такое время? Опасно было даже на улицу выходить, но и в квартире, что снимали они на двоих со второй официанткой, Тильдой, весёлой хо-хотушкой из землян, в ней тоже было не легче.
Сами сионийцы называли свои налёты "превентивными точечными ударами", сообщали, что обстрелу подвергаются лишь военные и стратегически важные объ-екты. Но… В войне нельзя быть заранее в чём-то уверенным, а техника на то и тех-ника, чтоб иногда выходить из-под контроля.
Дом их, старый, многоквартирный, из тех, что строились ещё по устаревшей пла-нировке, стоял на окраине, и, пробираясь пешком в сторону Космопорта, каждое утро с ужасом и удивлением смотрела она на развалины домов, вчера ещё весело и уютно светящихся жёлтыми глазницами окон. обходила сваленные обгорелые дере-вья, ямы и развороченный криолит.
Людей к началу войны в городе осталось немного, а вот гриффитам податься бы-ло некуда. Они уже не мыслили своего существования вне окружающих их стен, машин, людей, без техники и привычной работы. Да и запрещено им было покидать пределы города. Запрещено особым распоряжением бургомистра… И им, гриффи-там, как раз и доставалось в первую очередь…
Обстрелы и бомбёжки велись только по ночам, и к утру мало что оставалось от следов разыгравшихся на её пути трагедий. Обломки мебели, искорёженная быто-вая техника, иногда целая, но теперь никому уже не нужная, обрывки обуви и оде-жды, истоптанной и запылённой, изредка детские игрушки, выброшенные в тороп-ливых сборах или забытые по случайности. И часто ещё влажные пятна замываемой в спешке крови…
К этому невозможно было привыкнуть. Она не могла! Бежала, стараясь не глядеть по сторонам, и содрогалась от ужаса, натыкаясь на равнодушные и скучающие гла-за солдат, лениво и неторопливо жующих жвачку. Их, этих людей в форме, стано-вилось на улицах всё больше при приближении к центру города. Здесь и порядок какой-то чувствовался. Зато в пригороде от очумевшей от безнаказанности солдат-ни деваться было некуда.
Дверь в их квартиру выбили в первые же дни, а потом по два-три раза за день вламывались с обысками, проверяли, ничего не говоря и никак это не объясняя. Искали ниобиан, солдат, разбежавшихся после того, как разбомбили военные части, расположенные при въезде в город.
Осматривали каждый угол, задавали всегда одни и те же вопросы, некоторые пы-тались приставать, не зная, с кем имеют дело, а потом уходили, оставляя грязные следы на полу и не меньшую грязь в душе.
Тильда не выдержала первой, собралась в пять минут и, разругавшись напоследок со всеми в баре, уехала во Флорену. Её через новую границу пропустили легко, у неё во Флорене жили родственники, далёкие, правда, но какая разница? Главное, они согласились принять свою племянницу-ниобианку.
А она, оставшись в разоренной и опустевшей трёхкомнатной квартире, не стала дожидаться перемен и ушла к матери, в лес. Сбежала тайно!
Как же отличалась жизнь в их посёлке от той, что осталась в памяти, от той, что жила благодаря детским впечатлениям! Жизнь одиноких, заброшенных стариков, намеренно избегающих встреч с людьми.
