Словно подчиняясь какому-то ритму или побуждаемые странной музыкой, недоступной для нашего слуха, они принимали забавнейшие формы. Необычные и неожиданные комбинации теней, постоянно изменявшихся в своих размерах, — то соединяясь друг с другом, то разъединяясь, — в какой-то момент напомнили мне паутину, которую часто приходилось созерцать на потолке пансиона доны Женовевы в Сан-Паулу Как эти малюсенькие существа умудряются выпрядать целые клубки нитей и сплетать из них такие сложные узорчатые конструкции? Кружево паутины, ее удивительные узоры, согласно поверью, приносят удачу в дом…
Мои размышления на этом месте были прерваны. Старик шумно открыл дверь. У него в руках была сложенная бумага. Все поднялись в ожидании вызова. Сколько человек пойдет на допрос? В камере все знали, что те, кто уходил давать показания, не возвращались: либо их выпускали на свободу, либо помещали в тюрьму предварительного заключения. Последнее тоже считалось большим облегчением. Адом была камера. Наверное, поэтому меня провожали долгими взглядами. Некоторые даже помахали мне рукой, когда старик, стоя в, дверях, с трудом прочитал: Эмануэл Сантарем.
Что ждет меня? Никто из заключенных даже не задавал себе такого вопроса. Они были уверены: свобода или тюрьма предварительного заключения.
Однако я знал, что есть еще и третий, жуткий вариант. Вдруг меня вызывают, чтобы подвергнуть пыткам?
В спокойной воде отражался город. Вернее, перед глазами было два города: один — лицом вниз, молчаливый и неподвижный, другой — живой, со своими реальными архитектурными очертаниями, заселенный множеством мужчин и женщин, изнуренных солнцем, снующих туда-сюда с утра до вечера. Я не удивился, когда с высоты одного из мостов увидел как в зеркале и собственную фигуру, деформированную, согнутую, но несмотря ни на что переходящую через реку Капибариби. В конце концов, я был свободен.
Рядом со мной шел человек лет пятидесяти. Высокий, улыбчивый, разговорчивый. Видимо, он специально занимался раньше своим произношением, поэтому чеканил каждое слово. Кажется, он боялся, что я сбегу, и, пытаясь этого не допустить, почти прижимался ко мне, рассказывая все новые и новые истории. Не имея ни малейшего желания поддерживать беседу и испытывая к тому же подозрительность и опустошенность, я внутренне соглашался лишь на то, чтобы идти с ним рядом. Достаточно, что ты просто вежлив с тем, с кем тебя выпустили из тюрьмы.
Удовольствие от прогулки по улицам и от озаренного солнцем утра не могло сразу смыть ощущения тяжести и удушья, оставшегося от дней, проведенных в темной камере. У меня пощипывало глаза, и я не знал, как справиться со всей этой яркостью. Может быть, адвокат, державшийся рядом, догадывался, как многое меня раздражает, даже погода. Я не понимал, что со мной произошло. Все на свете казалось ненормальным. Обретенная свобода значила очень много, и в то же время я мучился, потому что, думая о возможных обстоятельствах и причинах, обусловивших ее, приходилось взвешивать и сравнивать факты, которые следовало забыть. Срок, отсиженный за решеткой, следовало забыть. Ведь мы не вспоминаем то время, что провели в чреве матери.
Я шагал рядом с едва знакомым мужчиной и должен был это делать до тех пор, пока он ни скажет: «А теперь, Эмануэл Сантарем, сам ищи свою дорогу, исчезни!» Слыша его звучные и четкие слова, я, тем не менее не улавливал их смысла и реальной нити событий. Неважно, рассказывал он о городе или о футбольной команде. Помню только, что в какой-то момент он остановился и указал на огромный дворец:
— Посмотри туда, Эмануэл, вот чего тебе удалось избежать: тюрьмы предварительного заключения! Это великолепный дворец — с арками, башнями, садами, с парадными лестницами. Его купола в Ресифи видны практически откуда угодно!
Я не жалел о том, что не познакомился со всеми этими достопримечательностями, о чем и хотел было сказать, но в очередной раз промолчал.
На противоположном берегу Капибариби стояли ветхие постройки, подпиравшие друг друга в ожидании прихода яростного прогресса, призванного смести их с лица земли. Но мы очень скоро оказались в благополучном торговом квартале, и адвокат вошел в стильный бутик. Вынужденный последовать за ним, я вдруг почувствовал себя неуверенно. Помимо того, что я давно не мылся, на мне были старые мятые брюки и потрепанные резиновые тапочки. Рубашка была разорвана в нескольких местах. Все это адвокат мгновенно понял и поспешил меня успокоить:
— Не смущайся, Эмануэл! Здесь ты — покупатель, и все обязаны вести себя по отношению к тебе достойно и уважительно. Даже не волнуйся на этот счет. Кроме того, ты будешь платить наличными. Причем это — твои собственные деньги. Они все у меня.
