Во сне мы часто в равной степени преувеличиваем и преуменьшаем наши желания. Юноша, опустившийся на землю рядом со мной, одновременно был и не был Блондином. Вдруг оказалось, что у него густые вьющиеся волосы — такие, как у ангелов, выточенных из мрамора или из дерева. Временами он становился похожим на Лауру, моего друга, которого я спас не из воды, а вытащил из колодца, предотвратив падение на торчавший из глинистого дна лом. Это Лауру обнимал меня, когда пришел в себя и, открыв глаза, бормотал что-то невнятное. Однако порой смотревшие на меня глаза со всей очевидностью принадлежали не Лауру, а Май-да-Луа, моему товарищу из Писи, рассказывавшему истории, очень непохожие на те, что рассказывали другие. Ему как будто доставляло удовольствие открывать свой большой рот, и губы, сами собой округляясь, принимали форму луны… А через мгновение со мной разговаривал Сайкала, всеобщий любимчик, потому что именно он преподавал нам первые уроки так называемых «сексуальных проделок». Родители — уж не знаю, правильно или нет — на этот счет скрытничали, что делало нас неподготовленными к реальной жизни, к случайным встречам. Сознательно или нет, тем самым нам причинялся непоправимый вред.
В результате, Сайкала превратился в ежедневную необходимость, в грех, помноженный на тысяча и одно удовольствие. И он являлся в моих снах, сопровождаемый страхом прикоснуться к его телу, принять его ласки или быть отвергнутым им, так как мое поведение отличалось от поведения остальных, собиравшихся вместе, чтобы поделиться своим новым опытом. Не помню, кто мне сказал, что поступки Сайкалы не выходили за рамки нормальных проявлений храбрости. Остальные, включая меня, были трусами, потому что нам не хватало мужества принять свои недостатки или достоинства. Теперь, когда жизнь научила меня другой правде о мужчинах, я мог бы даже признаться в своих слабостях другу. Поэтому, все еще во сне, я протянул к нему руку, точно не зная, кем же он был, — Сайкалой, Лауру, Май-да-Луа или Блондином. Помню только, что это был кто-то, хорошо подготовленный к диалогу. Сон длился всю ночь, то уходя, то возвращаясь, повторяясь или добавляя что-то новое.
Вероятно, поэтому я не заметил, как солнце просочилось в ту же оконную щель, и заключенные занялись своими обычными делами. Несмотря на все тяготы, в тюрьме царила железная дисциплина, которую устанавливают прежде всего старожилы. И мне пришлось приспосабливаться.
Наступление нового утра вернуло меня к действительности. Я был в тюрьме на улице Аврора, а не в Писи, и меня укачивало не море, а сонные волны моего сознания. Сколько дней прошло? Или месяцев? Я не мог точно вспомнить, потому что здесь внутри все так спуталось, стало настолько сумбурным и трудным, что единственная надежда, представьте себе, была связана с тем, что ты мог видеть сны, сны, сны… окунаться в иную реальность в поисках хоть какого-то убежища.
Была настоятельная необходимость не замечать утра, наступавшего с приходом солнечного света, не думать о прошлом, настоящем и будущем. Надеялся ли я вообще на что-либо? Там, внутри, я сомневался во всем. Календарь утратил свое значение: год, месяц, день, минута, секунда уже давно не обозначали ничего, кроме расплывчатых, повторяющихся образов, походивших в отсутствии новостей на дым от сигарет, которые удавалось выкуривать некоторым заключенным. 1964 или 1968? Какой сейчас месяц? Март или декабрь? Какое число? 31 или 13? Не все ли равно! Уменьшать количество лет, увеличивать число месяцев или переворачивать листки календаря почти не имеет смысла для того, кто без какого-либо объяснения обречен на изоляцию. А если не знаешь точно, который час, все остальное тоже становится чем-то неопределенным: летящее время — любой отрезок «вчера», «сегодня», «завтра»…
Я поднял голову и не спеша направился к самому яркому солнечному зайчику. Там сгрудились зрители — три человека, впритык друг к другу. Подошел поближе. Великолепное развлечение для всех нас: солнечные лучи, достигая мокрого пола, включались в игру, достойную быть увиденной. Одни наслаждались тем, что наблюдали, как медленно движется солнце, глядя на его косые лучи, образующие на полу скользящее пятно, четко очерченное темнотой.
Другие получали удовольствие от движения крохотных фигурок-теней, исполнявших на солнечном свету самый невероятный танец, который мне когда-либо доводилось видеть. Демонстрируя то целые серии движений, то отдельные па, небольшие бесплотные тельца выкручивали такие пируэты, каким позавидовали бы самые ловкие танцоры.
