Когда я все еще болевшей рукой коснулся его тела, то чуть не закричал от радости: наконец меня спросили тихим, почти неслышным голосом, кто я, вместо того, чтобы, подчиняясь животному инстинкту, ударить. Не ответив, я дальше вытянул руку, чтобы почувствовать тепло, которое так искал в темноте, больше не в силах выносить одиночества. Тело было теплым и хорошо натренированным. Сделав шаг вперед, я споткнулся о его ноги и упал прямо в его объятия.
Мгновенно мы оба сообразили, что нужно вести себя более осторожно, чтобы не свалиться на спящих. Темнота не позволяла увидеть лица. Однако в какой-то момент я понял, что он улыбается, гладя меня по голове и дотрагиваясь пальцами до моей шеи. Наконец его рука опустилась и нашла мою ладонь. Сомнений не оставалось: мы были знакомы.
Мы крепко обнялись, и я почувствовал, что плачу, то ли от боли, то ли от радости встречи с другом, — это был Блондин. Случилось невероятное. Как будто, находясь в аду, я попал в рай.
Ночь длится не вечно, и вскоре заключенные начали разговаривать и ходить по камере, которую все они называли не иначе как «трюмом», — возможно, из-за того, что она «стояла на якоре», на берегу реки Капибариби и, по иронии судьбы, на улице Аврора.
Мы с Блондином сидели на полу и беседовали, когда по поведению заключенных заметили: наступил новый день. Окна были закрыты толстым листовым железом, но солнечные лучи проникли через щели почти на уровне потолка, выкрашенного в черный цвет, вероятно, для того, чтобы наводить на арестантов ужас. Мы устроились ближе к середине стены, поскольку эхо усиливалось по углам камеры, а наш разговор не должен был попасть в чужие уши. Полиция сама постаралась, чтобы имя Блондина стало известным, и это защищало нас от возможных издевательств, которым подвергались новички. Никто не осмелился испытать границы нашего терпения.
Свет от лучей утреннего солнца был неярким, но достаточным, чтобы четко видеть лицо Блондина. Он был худым, с отросшими волосами и небритым. Живые голубые глаза бегали, словно одним взглядом ему хотелось схватить все, что происходило вокруг. Даже в тюрьме он был, как и прежде, весел. В тот момент, когда солнце проникло в камеру, он улыбнулся, вспомнив эпизод с украденной машиной в Сержипи, и неожиданно спросил меня:
— Эмануэл, какого черта ты выдернул ключ из зажигания?
Я промолчал. Неожиданно по всему моему телу пробежал озноб. И я притворился, что внезапно почувствовал досаду из-за того, что довелось тогда пережить. Блондин же, наоборот, заулыбался еще шире, как будто день для него стал еще более приятным. Затем он признался: ему понадобилось не более трех минут, чтобы завести двигатель. Однако случилось так, что сон буквально сшиб его с ног, а когда он проснулся, от меня уже и след простыл. Тем не менее, по его словам, все получилось классно:
— Помнишь, как тебя сцапала дорожная полиция? Так вот, это и спасло меня! Видя все, что там происходит, я на малой скорости, с погашенными фарами, спокойно проехал мимо. Дальше, еще до того как шоссе сворачивало, я ненадолго остановился посмотреть, что они будут делать с тобой, Эмануэл…
Чувствуя необходимость спросить его о смерти хозяина машины, я сказал, что полицейские при мне рассматривали газету с портретом убитого, у которого угнали машину. Блондин взглянул на меня и сделал знак понизить голос, поскольку нам не нужно было подвергаться бессмысленному риску. Я уже тише задал вопрос — так, чтобы никто не мог ничего понять. Оказалось, что напечатанное в газете было сплошной выдумкой. И он в подробностях выложил, как все произошло на самом деле:
— Я только попросил этого человека, — заявил Блондин, — остановиться, чтобы отлить. А он ответил, нажимая на тормоз, что я прямо как в воду глядел, потому что ему тоже захотелось. Затормозив, он вышел первым, ключ оставил в зажигании, с брелоком и всем остальным, что там было нанизано. У меня появилась мысль напугать его и угнать машину. Я вытащил револьвер, когда он мочился на какие-то камни. Бедняга настолько сдрейфил, что, даже не знаю как, хотя вокруг все было скользко от мочи, споткнулся, упал, и, ударившись головой о камень, умер мгновенно. Что мне оставалось делать? Потом я разозлился на него. Если бы он взял и тебя, ничего этого не случилось бы!
Посмотрев Блондину в глаза, я не заметил ни малейших признаков вранья. Неужели он говорил правду? В газете, помимо всего прочего, сообщалось о точном выстреле в голову убитого. Но тогда я предпочел поверить Блондину и даже посмеялся над тем, как все совпало. Буквально один к одному. Ведь он пообещал вернуться и забрать меня. И действительно сделал это, причем сам находясь за рулем и газуя так, что только покрышки визжали. Все казалось забавным и одновременно грустным. Печальным было все, связанное с прошлым Блондина. Зато человек, находившийся рядом, излучал радость жизни. Удивительно, как он мог так соединять в себе прямо противоположное?
