Возвращение‌ ‌«Пионера» полностью

Звезд не было видно. Немножко из-за близорукости, немножко из-за того, что здесь, внизу, было слишком светло. Здесь, внизу, вообще слишком многое изменилось. Стало светлее, но вряд ли лучше. А наверху, наверное, не изменилось ничего. Это было странно. Но это было нормально. Так и должно. Наверху не меняется ничего, чтобы внизу было время изменить все как надо. Хотя, может, наверху тоже до фига изменилось, подумал я, мотнул головой и пошел за своими.

Я думал, мы никогда не разберемся. Денис объяснял нам все полчаса, наверное. Сперва про телефоны, потом про раскладной компьютер, потом снова про телефоны, тарифы и загрузку приложений, потом, вдохнув, начинал объяснять, что такое интернет, потом, вздохнув еще сильнее, записывал на бумажке английское написание и перевод слов «Пауэр», «Даунлоуд», «Саппорт» и «Аксепт». Впрочем, «Аксепт» мы с Олегом знали, это группа такая. С остальным было хуже: я учил немецкий, Олег и Инна — французский. Дениса это почему-то удивляло и забавляло одновременно — так, что я заподозрил — хотя бы без временной оккупации американцами не обошлось.

На пятнадцатой минуте я отчаянно понял, что тупее всех тупых в этом городе, в этом мире и в этом времени, и никогда ни в чем не разберусь. На двадцатой разобрался, как увеличить размер букв, и вздохнул с облегчением: я уже врубился, что таблеток ни для бессмертия, ни от близорукости пока не изобрели, так что придется все-таки заказывать очки — а оказалось, что можно и без них. На двадцать второй минуте, потыкав, открыл нужную страницу, почитал нужное обсуждение, ткнул нужный значок на экране, установил нужную программу для разговоров и вызвал Инну, а потом и Олега, который тоже наконец разобрался в том, как это все делается.

Несложно, оказывается.

Пока мы в этом убеждались и бегали по комнатам, исследуя режим видеосвязи, совсем как в фантастическом фильме, Денис, поглядывая на надуваемый электрическим насосом матрас, изучал свой экранчик, играя лицом то просительно, то радостно, и наконец сообщил, что надо ему срочно отлучиться почти до утра по важному делу.

Мы сразу поняли, что это за дело, но не стали спрашивать, конечно, давно ли они с этим делом знакомы и как ее зовут. Так, прошлись разок. Каждый.

Денис даже не отшучивался, просто улыбался, попробовал отмахнуться от наших запоздалых воплей про деньги-то за приборы — но потом спохватился и показал нам, как пользоваться интернет-банкингом и переводить деньги по счету и по номеру телефона.

Заодно, уже явно торопясь, Денис объяснил Олегу, что такое каршеринг и как им пользоваться. Олег не угомонился, даже услышав, что с его-то детской внешностью арендовать машину и сесть за руль невозможно, и расспрашивал бы, наверное, пока у Дениса окончательно не кончилось терпение, но Инна как-то ловко отвлекла Олега вопросом, явно незначительным — она разобралась со всеми тремя телефонами раньше нас, а один даже разобрала набором купленных в том же отделе отверточек, — и показала Денису, чтобы сматывался.

Он и смотался.

А я пошел реветь в туалет. Потому что до меня дошло наконец — не до разума, а до горла, до легких, до стылости в коленях и челюстях, — что мы остались одни-одинешеньки в огромном чужом мире. Даже на орбите Юпитера, даже мчась в пасть комете, даже скатываясь по струне в соседнюю Галактику, где, быть может, никакой жизни нет и не будет никогда, мы не были так одиноки. Потому что оставались частью, пусть и временно отделенной, большого человечества, огромной страны, самых родных, умных, добрых и смелых людей, которые любили нас, надеялись на нас и ради нас готовы были на все. Как и мы ради них.

Теперь эти люди умерли или забыли нас, эта страна исчезла, а этому человечеству мы были пофиг. Не знало оно про нас и знать не хотело.

А мы про него хотели?

Мы ради вот этих людей голыми к богу под подол полезли, в стеклянной банке — за край света?

Мысли были мерзотными, зато они отвлекли меня от рева, от лиц Фаи и бабушки, с которыми я ведь толком и не попрощался, от фотки мамы и папы, которой, видимо, не сохранилось, от всего, что заставляло снова колотить себя по коленкам и с ненавистью вцепляться в волосы, чтобы побольнее. Я отвлекся. Я пришел в себя. Я спустил воду в унитазе, свернул и бережно убрал в карман письмо, несколько раз вымыл холодной водой морду и пошел жрать мороженое.

Мы купили три ведра — настоящих, поздоровее детских ведерок из песочницы, самые большие порции — ванильного, шоколадного и клубничного мороженого. Стоили они, конечно, не двадцать копеек, копеек тут почти не осталось, рублей тоже, сплошные тысячи. Но и не слишком дорого. Я просил у Дениса, какая сейчас зарплата у рабочего и инженера. Он почему-то ухмыльнулся, запнулся, но суммы назвал — и получалось, что даже рабочий может покупать хоть десять таких ведер в день. Так что три мы легко можем себе позволить.