И повел самолетик вниз, прошел над широкой прогалиной, вроде бы подходящей, развернулся, выпустил закрылки, сжал штурвал. Серо-коричневая земля приближалась с неприятной быстротой, справа, вздымая пыль, шарахнулся табунок тех самых высоких, бесхвостых животных, мелькнули невысокие стожки, чахлый плетень,
Со всех сторон поднялась густая легчайшая пыль, Мазур, уже ничего не видя вокруг, выключил моторы и дал тормоза, ощущая собственной задницей, как швыряет самолетик на рытвинах и буграх.
Потом все кончилось, очень быстро осела пыль. Отдуваясь, Мазур расстегнул ремень, окинул спутников беглым взглядом и с радостью убедился, что никто даже язык не прикусил. Огляделся.
Справа протянулось кладбище, где между густых пучков жесткой травы стояли странные сооруженьица — глинобитные надгробия чуть ли не в рост человека, похожие на буханку хлеба, косо срезанную с обеих сторон на высоте примерно половины. Венчавшие их четырехконечные католические кресты кое-где покосились.
Слева — крохотные поля, обнесенные невысокими каменными стенками. У ближайшей оградки стояло, сбившись в кучу, десятка два высоких, стройных лам — они настороженно таращились на свалившийся с неба странный предмет, стригли ушами, украшенными яркими красно-желтыми кисточками. Видно было, что готовы рвануть подальше при первом подозрительном звуке или движении. Дальше, за полями, раскинулась деревня.
— Предусмотрительный ты человек, — проворчал Кацуба. — Прямо к самому кладбищу подрулил, чтобы в случае чего не было лишних хлопот, и нести нас было совсем даже недалеко…
Мазур промолчал, прикрыв глаза и облегченно вздыхая, зато Ольга не вытерпела:
— А некоторым лучше бы помолчать, легко с пассажирского места наводить критику…
— Да это я от радости язвлю, — сказал Кацуба. — Коммодор — великий человек, я это всегда подозревал, а теперь знаю точно… Ну что, пойдем в деревню? Надеюсь, здесь скальпов не снимают и к столбу пыток не привязывают?
— Какие скальпы? — возмутилась Ольга. — Несчастные люди, бедняки, перебиваются кое-как…
— Олечка, у вас определенно что-то случилось с чувством юмора, — сокрушенно сообщил Кацуба.
— Устала, — отрезала она. — Не каждый день к столу привязывают и собираются тянуть жилы… Пойдемте. Для старосты такой вот деревеньки мы, с нашими авторитетными столичными бумагами, будем выглядеть прямо-таки высшими существами…
— А герильеро здесь водятся? — серьезно спросил Мазур.
— Вполне возможно, — столь же серьезно сказала она. — Куда только ни забредают, так что возьмите автоматы и распакуйте мой «гаранд»…
Чем ближе они подходили к деревне, тем сильнее убеждались, что там происходит нечто неладное. Конечно, не стоит мерить чужой провинциальный быт на свой аршин, но долетавшие с окраины возбужденные крики что-то не походили ни на общую пьянку после успешного сбора урожая, ни на неизвестный народный обряд…
Предосторожности ради решили приблизиться к орущей толпе с тыла — в глуши, пояснила Ольга, как нельзя лучше проходят самые дешевые эффекты вроде неожиданного появления. Они должны быть чем-то весьма увлечены, раз не отвлеклись даже на прибытие самолета, — штуки в здешних местах, конечно же, редкой и предельно экзотической, вроде спускаемого аппарата космического корабля…
Сделали небольшой крюк, шагая меж домов. Попадались особо престижные по здешним меркам строения из адобес — необожженного кирпича, — крытые неоцинкованной жестью, а парочка даже набившей оскомину рифленкой. Но большинство — простые лачуги, слепленные из глины пополам с сухой травой. Правда, чуть ли не над каждой торчала телеантенна-тарелка.
Очень похоже, хваленая индейская невозмутимость — а уже ясно, что деревня индейская, — была присуща лишь куперовским героям. Здешние «индиос» вопили и махали руками, словно бразильские футбольные болельщики или отечественные пьющие люди, ломившиеся в магазин в ужасные времена полусухого закона. Женщин почти не было, в основном мужчины в ворсистых штанах по колено, войлочных шляпах, с красными и синими пончо через плечо (попадались, правда, индивидуумы, экипированные с дешевым городским шиком — джинсы при домотканой рубашке, костюм из магазина готового платья, но с пиджаком, надетым на голое тело).
Средоточием шума была хижина с одним-единственным окном и дверным проемом без двери. Вот сидевший на глиняном порожке человек как раз и был воплощением классической невозмутимости героев Купера: зажав меж колен высокое дряхлое ружьецо, он курил дешевую черную сигару, время от времени похлопывая левой рукой по рукояти всаженного в землю мачете. Орущая толпа особенно не напирала, держа некое, словно бы строго оговоренное расстояние. Время от времени кто-то выскакивал вперед, но тут же, пару раз взмахнув кулаком, нырял назад, в плотно сбитую толпу односельчан. Чуть в стороне помещался старик в черной рясе, с тусклым крестом на груди, порой он пытался, такое впечатление, навести порядок, но его почти не слушали.
Кацуба вразвалочку двинулся прямо на толпу, мурлыкая:
