Возвращение пираньи полностью

— Меня зовут отец Гальвес, — сказал старик. — Сеньорита спрашивала про герильеро — их здесь нет, не беспокойтесь. Давненько не бывало — разве что прежние, еще при доне Астольфо… Не скажу, что ваше предложение мне по душе, но, может быть, так и лучше… Проведя столько лет в глуши, начинаешь на многое смотреть иначе…

Ничего не понимая, Мазур на всякий случай кивал с умным видом. Старик печально улыбнулся:

— Когда я был молодым, все казалось простым, ясным и заранее разложенным по полочкам. И только с годами начинаешь понимать, что иногда высшая мудрость — в том, чтобы не быть судьей, как Спаситель и учил… — Он поднял руку и осенил Мазура крестным знамением. — Думаю, до утра ничего такого не случится, но с рассветом все же постарайтесь уехать побыстрее… Если не погнушаетесь скромным гостеприимством — милости прошу на ужин…

Кивнул и пошел прочь, подметая подолом рясы сухую серо-коричневую землю. Так ничего и не поняв, Мазур направился к хижине, спросил издали:

— Объяснит мне кто-нибудь, до чего вы тут договорились?

— Все очень удачно складывается, — сказала Ольга. — У него, — она показала на невозмутимого охотника, отрешенно беседовавшего с Кацубой, — есть лодка, дряхленькая, но с мотором. До Чукумано, если водой, — километров восемьдесят, ты не так уж и заблудился, просто забрал в сторону… На рассвете отплываем. Он согласен быть проводником — за ружье. Ну, сам понимаешь, ружье с запасом патронов ему скоро понадобится, собирается уходить в лес, к барбарос, потому что иначе либо полиция его прихватит, либо родственники жены, что гораздо вероятнее, отправят к праотцам без всякой лишней экзотики вроде столба пыток или снятия скальпа…

— И что, удастся ему спрятаться? — с любопытством спросил Мазур.

— Наверняка. Сбежавший любовничек не из той деревни, где живут родственники жены, так что, пока там узнают, он уже будет далеко. В лесах кого только нет…

— Погоди, — сказал Мазур, понизив голос. — Она, значит, там? — Он кивнул на дверной проем.

— Где же ей быть? Хоронить неверную супругу он отказался категорически, завтра старухи займутся… Алькальду я сказала, что мы из полиции и сами его увезем в город. По-моему, он не до конца поверил, продувная бестия, однако для него главное — избежать лишних неприятностей. Да и падре, пусть и без особого воодушевления, нашу идею поддержал, вот алькальд и обрадовался случаю спихнуть с себя всякую ответственность, избежав при этом тягостного постоя полиции. Потом, конечно, некоторый шум все же поднимется, когда прознают родственники, но хлопот будет не в пример меньше… — И по неисповедимой женской логике вдруг с интересом спросила: — А ты мог бы меня вот так вот убить?

— Изменишь — узнаешь, — мрачно сообщил Мазур.

— С кем? — Она тоскливо огляделась. — Одни «индиос», и все мои платья — в Барралоче… Алькальда, что ли, совратить?

— Вот тогда я тебя точно зарежу, девушка из общества, — сказал Мазур.

На крыльце, похоже, обо всем договорились. Кацуба похлопал индейца по плечу, что тот перенес с брезгливой невозмутимостью, подошел к ним:

— Порядок. На рассвете уплываем. Оружия у нас столько, что одного «винчестера» можно безболезненно лишиться.

— А что ты ему сказал? — спросил Мазур.

— Да чистую правду, — ухмыльнулся Кацуба. — Не всю, разумеется… Сказал, что там, на Чукумано, — наши враги, которых мы, не исключено, будем резать. Иначе нас могут зарезать первыми. Наш новый друг сеньор Бокаси это воспринял абсолютно спокойно: прекрасно вписывается в его мировоззрение и систему философских взглядов. Врагов, понятное дело, надо резать, пока они тебя первыми не зарезали. Одно уточнение: резать вместе с нами наших врагов он не собирается — это мол, наше личное дело. Но, я думаю, и без него обойдемся, а? Главное, проведет к самым озерам… Пошли за вещами? Я так прикидываю, нужно разбить палатки поблизости от данного домика: чтобы народец видел Бокаси под охраной слуг правопорядка и не решился бы на самодеятельность, а то без проводника оставят, черти…

…Ночи в этих местах стояли прохладные, но в их крохотной палатке было тепло, холода они не чувствовали, расслабленно прильнув друг к другу, обнаженные, опустошенные. Скомканное легкое одеяло валялось в углу, сквозь проемы, затянутые тончайшей москитной сеткой, просачивались непривычные для Мазура запахи здешней деревенской ночи: пахнет травой, землей, животными, но как-то иначе, незнакомо…

Голова Ольги лежала у него на груди, и он вдруг ощутил хотя и мгновенный, как выстрел, но жуткий, парализующий, неодолимый страх — снова показалось, что все это ему чудится. В с е.

Виноват был земляк, черт его подери, питерский поэт Шефнер. Мазуру как-то попалось на глаза его стихотворение, короткое, быть может, не являвшее собою творческую вершину, но по сути своей жуткое. Шефнер однажды задался вопросом: а не причудились ли ему последние десятилетия жизни, не есть ли это на самом деле молниеносный предсмертный бред умирающего на Второй мировой солдата?