Они не спеша брели по Арбату — контр-адмирал Кирилл Мазур и генерал-майор Михаил Кацуба, при новеньких погонах, которые надели впервые три часа назад, и на шее у них висели кресты с мечами ордена «За заслуги перед Отечеством» второй степени, а на мундирах красовались прилагавшиеся к таковой степени разлапистые звезды, а вокруг лениво бурлил Арбат, впаривая иностранным дурачкам русскую экзотику, демонстрируя на продажу все, что только было возможно измыслить, — и негр покупал матрешку, а лицо кавказской национальности свободу от патруля.
Не было особенных мыслей — перед глазами просто-напросто все еще стояло одутловатое лицо Большого Папы, и Мазур с вялым интересом гадал: за кого тот их принял, за героев-космонавтов или орлов из «Росвооружения», удачно спихнувших Малайзии партию новеньких истребителей. С уверенностью можно сказать одно:
Большой Папа действительность воспринимал плохо.
Из толпы вынырнул расхлябанный юнец — сто одежек и все без застежек, бандана с черепами, то ли обкуренный, то ли просто с придурью — ткнул Мазура пальцем аккурат в «Санта-Росу» и с интересом спросил:
— Дед, бляху не меняешь на зеленые?
Кацуба ударил молниеносно, двумя сомкнутыми и согнутыми в «клюв ястреба» пальцами. Никто так и не понял, отчего недоросль вдруг улегся отдохнуть возле урны, прижав руку к печени — и никто не стал вникать.
— Зря, — сказал Мазур, шагая дальше.
— Конечно, зря, — сказал Кацуба. — Ну и что?
— Знаешь, что меня больше всего удивило в данном финале? То, что нам аккуратно выдали все обещанное и даже не стали проводить профилактических бесед касаемо молчания и возможных последствий.
— Ничего удивительного не вижу, — сказал Кацуба. — Один голый прагматизм. Гораздо проще и нехлопотнее было нам это все повесить, чем закатывать под асфальт.
— Пожалуй что, — кивнул Мазур. — В конце-то концов, мы все это взяли…
— А почему мы не должны были брать? Я себя не ставлю чересчур высоко, но, по моему глубокому убеждению, мы столько лет рвали в клочья всех, на кого указывал хозяин, нимало не заботясь о целости собственной шкуры, что уж на такие-то мелочи имеем право, verdad? Особенно когда сто раз видели, как навешивают и более крупные звезды, и более яркие ордена на всякую сволочь… Такова моя нехитрая жизненная философия.
— Аналогично, — сказал Мазур. — Слушай, рассказал бы ты, наконец, за что у тебя «Дружба народов»? До сих пор любопытно…
— За заслуги перед отечеством, ясное дело, — сказал Кацуба. — Был я когда-то молодой и энергичный старлей, и приехал к нам в Союз нерушимый республик свободных один генералиссимус типа Папуаса, про которого тогда еще не было известно точно — станет он другом мирового соцлагеря или шатнется в объятия империализма. Ну я был десятой спицей в колесе, опекали его бобры — не мне, юному, чета. Вот только когда он ухитрился срубить хвосты и вместе с советником из ихнего посольства закатиться на хату к проституткам, куда довольно некстати нагрянула облава, — ну, представляешь застойные времена? — именно ваш покорный слуга эту хату вычислил и ухитрился выдернуть оттуда обоих папуасов под носом доблестной советской милиции. За коньячком эту историю кто-то изложил лично дорогому Леониду Ильичу, в те поры еще бодрому, без малейшего маразма. Ильич посмеялся и велел непременно отметить находчивого молодого товарища. Поскольку я возле генералиссимуса светился как исключительно штатское лицо — кажется, аспирант из «Лумумбы», уж точно и не помню, — то и отмечен был соответственно. Такова была моя первая награда… А того генералиссимуса, кстати, все-таки понесло в цепкие объятия мировой Антанты, по слухам, наше же ведомство ему и обеспечило нежданное самоубийство из четырех стволов… Ты что?
Мазур стоял как вкопанный, его мимоходом толкали, он не обращал внимания. Нет, ему не почудилось, как решил было сгоряча, это и в самом деле были странствующие латиноамериканские певцы, Мазур таких не раз видел в Питере, а теперь вот кто-то из вагантов добрался до Арбата. Народец был невероятно живописный, в бахроме, нашитой всюду, где только возможно, в позвякивающих разноцветных бусах. Они ничуть не походили на тех музыкантов, что Мазур видел в Санта-Кроче, — а вот песня была знакомая, та самая «Малагуэна»:
