В городе оставалась Нина. Николай ей относил вечером выручку и ключи. «И ключи» – пустой звук – теперь это должны были делать они сами: Николай и мальчик (уже второй за время его пребывания: Костя!) – открывать дверь, тащить м-фон на вокзал; потом Николай ждал, пока тот расставится, включит все (а иначе у него все спиздят; а недостачу возложат на обоих – так тоже уже было. С первым) – днем нужно было сменить на час, пока он будет обедать; и потом, в конце, припереть все обратно; закрыть книги; закрыть фофаном магнитофон и т. п. Пока Андрейка не приедет. Фильмы внутри нельзя было смотреть, т. к. «один уже взорвался, с печной розетки, как спичка». Печку выключить.
– Проходи, – со своей удивленноласковой, девичьей улыбкой.
– Кофе?
– Нет, спасибо. – Он остановился в передней.
– Вот деньги, вот…
Стоя в дверях, в сапогах, между прихожей и комнатой, он смотрел в окно, пока она, усевшись к столику в кресло, не спеша, основательно пройдется по списку с калькулятором; откачнулся от косяка, когда Нина закончила: свернув деньги в трубку, она совала их в целлофановый кисет:
– Все в порядке?
– Все хорошо. – Улыбка, как лебедь, выплывающий из отворенного после перерыва работниками ботанического сада загона. – Махал звонил? Когда приедет?
– В понедельник собираются. – Она встала.
– Устал?
– Да нет; от чего? – Он оглянулся на дверь.
– У вас же курить нельзя?
– Почему? Кури! – Она сходила на кухню, принесла ему пепельницу. Он затянулся несколько раз, погасил. – До завтра.
– Я завтра подойду сама. – Он уже вышел на лестницу, остановился: – То есть… – загремел карманом. (Ключ?)
– Зачем?.. Я подойду вечером. За выручкой.
– А… До свидания. – Улыбка.
Николай включил печку.
Он прогулялся по отсекам, в ожидании, пока станет тепло, затем сел на нижнюю полку. Но прежде тепла – зловоние – которое он так любил утром – масло, разогреваясь, становилось текучим, летучим, заполняло вагон чем-то отличным от внешней среды, как море, – колышущимся, зыбко-охряным, выплескивающимся и наружу, – устанавливая в обогреваемом пространстве суверенную территорию. Все до единой книги несли на себе этот тлетворный дух; Николай не сомневался, что и сам он провонял насквозь – мог бы сойти за сварщика, смазчика. Механика гаража. «Угодил под знак качества». Скипидар. Спать здесь вредно.
Вагон успел остыть и нагревался неохотно. Николай встал и пошел из помещения.
Он хотел покурить, но на улице передумал. Было еще не поздно. Медленно проехало такси, выглядывая ночную жертву. Под ногами хрустнуло – вот почему вагон не нагревался, он понял: резко холодало. Уши заломило – ветер шел с севера. Он обрадовался тому, что с такой точностью – до часа – фиксировал наступление зимы. Может снег пойдет. Как будто кто-то потрогал его за плечо.
Он перешел дорогу и нацелился на вокзал, перебирая ключами, пальцами, в кармане.
Свет горел где-то высоко, под небесами, спускаясь сумерками туда, где на низеньких, зеленых кукольных креслах спали. Менты прошли, резиновыми дубинками, тыкая спящих. Николай отошел; потом оказался там, где днем стоял их столик с кассетами. Единственное отличие от дня – в том, что сейчас его там нет. Один лишь тир-автомат, никому, кроме него, не нужный, тихо горел своей подводной красотой – пятнадцатью алыми огнями. И оба глаза лейтенанту одним ударом погасить.
Николай хотел пострелять. Но тут же он вспомнил, что вся мелочь осталась внутри, в кассе, в запертом вагончике. Тогда пошел на перрон. Подняв воротник, привалившись плечом к столбу (картонному, бетонному, толщиной с ларек) он курил, не вынимая рук из муфты (Бэлкиной куртки), на третей платформе – прямо перед ним, руку протяни, стоял рижский поезд – все люки задраены; в вагонах спят. Сзади подошел еще один. И тут же с вокзала раздалось – «На пятую платформу прибывает… Le train numéro…» Уши его торчали, как спутниковые антенны, над воротником. Прошли два мента – те же, что на вокзале. Или не те. Надо возвращаться.
Он тронулся – поезд тронулся – и пошел – и поехал в Ригу, к Элису Рижскому, под мостом через Даугаву, мимо кафе «Даугава», где моет чашки покойный Ганс, но вот и нет, проехал последний вагон. Открылась электричка в потемках. Надо возвращаться.
– Твоя подруга сказала, что ты теперь работаешь.
Николай ел кукурузную кашу. Влил в нее полбутылки подсолнечного масла, размешал и ел с красным перцем. – Не хочешь? – Он кивнул Максиму. – Вкусно. – Но Максим отказался. Он гнул свое.
– В каком-то ларьке. – Николай поднял голову.
– В книжном магазине на вокзале.
Максим думал о чем-то. – Не помню там магазина, – сказал он, не переводя взгляда от окна на лицо Николая, который продолжал на него смотреть.
Николай встал. Тарелку и блюдо, вымазанные маслом, отнес в раковину. Воду включать не стал, вернулся на место. – Я покурю. – Максим наконец оторвался от вида (он смотрел окно как телевизор, какую-нибудь программу «Горошина». Подмени одно другим, он даже не заметит). Возможно, его привлек дым. – И как?
– Что как?
– Как платят?
