Цивилизация окончательно отступила. Ладно, пусть будет два часа. Время текло тягуче, как антарктический ледник по склону купола. По прямой — километров сорок, а с поворотами, объездами, по разбитым проселкам все восемьдесят, или около того. Конечно, на глазок. Или на бочок — повороты я считал боками, вжимаясь в жесткое сиденье при каждом вираже, окна-то закрыты фанерными щитами. Навигация по инерции и собственным ушибам. Точность — враг конспирации.
В дороге, в полумраке и тесноте фанерного саркофага, мы молчали. О чем говорить-то? Перезнакомились раньше, было время. И роли были распределены заранее. Сверху, никакой самодеятельности. Им, наверху, лучше знать, кто на что годится.
Андрей Витальевич — командир корабля. Бывший военный летчик, почему не летает — не говорит. Поджарый, с жестким взглядом, но спокойный. Его не трожь, и он не тронет. Такое впечатление.
Иван и Антон — бортинженеры. Иван — типичный технарь, немногословный, с руками, привыкшими к инструментам. Антон — помоложе, выпускник факультета журналистики местного универа, работал в областной газетке, но был уволен. Бюджет урезали. Зачем журналисты, если есть МоскваЧат?
Василий и Олег — космонавты-исследователи. Назначили, а они что? Они ничего. Пусть исследователи. Василий — некогда метеоролог, наблюдатель и предсказатель погоды. Сейчас за него работу выполняют метеоспутники и суперкомпьютеры. Американские. И спутники, и компьютеры. Договор с Россией расторгнут, и теперь сведения черпаются из общедоступных источников, бесплатно. Американцы нарочно дурят нашего брата, и потому удивляться тому, что предсказана гроза, а на небе ни облачка, не стоит. Сколько заплатили, столько и получили. Ну, это Василий так говорит. Олег — в прошлой жизни геолог, крепкий, молчаливый, смотревший на мир как на неразработанное месторождение проблем.
Я по судовой роли врач. Посчитали, что биолог и доктор — почти одно и то же. И в самом деле, кое-какую подготовку я прошел ещё в университете, и в Антарктиде был дублёром настоящего врача. В Антарктиде все мы в некотором роде многостаночники. В полярную ночь станция Ломоносов отрезана от мира. И мы должны при необходимости подменить друг друга. Подставить плечо. Вдруг что случится со штатным врачом? Тут на сцену я и выйду. Но здесь, в полёте, я лишь играю роль. По пустякам — проконсультируюсь с Землёй, а случись что серьёзное, то, что само не проходит, и простыми средствами не лечится, тело страдальца выбросят в космос. То есть выведут из эксперимента, но человек будет оформлен, как скончавшийся. Поэтому лучше не болеть, если хотите получить бонус.
В команде корабля никого не было моложе тридцати лет, и никого — старше сорока. Возраст, когда иллюзии уже сдулись, как старый шарик, а отчаяние ещё не стало окончательным. Возраст последнего броска. Вот так. Экипаж «Пути». Шестеро — первооткрывателей Нового Мира, покорители Космоса!
Автобус сбросил скорость. По ощущениям — до пешеходной. Потом и вовсе остановились. Что-то поскрежетало, минуты полторы. Ворота открывались?
«Пазик» вновь тронулся, но ехал медленно и недалеко. Потом остановился окончательно.
— На выход, — скомандовал отставник
Открыли двери «Пазика». Вокруг, судя по всему, ангар, но какой, чей, зачем — нам знать не надобно. Мы и не узнали. Пустой и полутёмный. Водитель даже включил ближний свет. Пахло тем, что обыкновенно называют горюче-смазочными материалами, но запах слабый, едва-едва ощутимый.
Служащий в обыкновенной гражданской одежде (потертые джинсы, клетчатая рубашка) быстренько, почти бегом, провел нас по бетонному полу к неприметной двери в стене. Никаких формальностей, никаких речей. Из двери — в короткий, слабо освещенный коридорчик, пахнущий сыростью и озоном, и тут же открыл вторую дверь. На ней, криво привинченная, висела табличка «Путь». Обыкновенная жесть, и написано явно от руки киноварью. Кое-как. Никакого пафоса, только утилитарность. Дверь, впрочем, серьёзная. Тяжелая, стальная.
Проводник толкнул её, и мы вошли. В свете немногочисленных ламп под потолком, и дававших холодный, мертвенный свет, я увидел, что сделано всё капитально, на века. Массивные люки, пучки кабелей в металлических лотках. Но… чувствовалось и небрежение, пыль заброшенности. Следы недавних, но топорных ремонтов, облупившаяся кое-где краска, тумбочки с потертыми углами. Та самая мерзость запустения, знакомая по тысячам заброшенных заводов, НИИ и сельских клубов по всей необъятной. Космос, поставленный на консервацию, а потом вдруг спешно расконсервированный. Солидно, но мёртво.
Служащий запустил нас в то, что велено считать космическим кораблём, и закрыл за нами дверь. Она захлопнулась с глухим, тяжелым звуком, словно нас отправили в сейф, на депозит. Дверь хорошая, дерево плюс стальная прослойка, плюс что-то тяжёлое, вероятно, свинцовая прослойка — всё, конечно, я определил на глазок, по весу и звуку. Защита. От чего? От радиации? От любопытных? От нас самих? Объяснять не объясняли. Процесс не требовал слов.
