Трое суток! Семьдесят два часа болтаться вот так, меж небом и землей, вернее, меж космосом и еще большим космосом, проверяя системы. Системы… А что там проверять? Трубки, провода, лампочки, которые могут и перегореть, как последняя надежда пьяницы на заначку. Все это наше, родное, отечественное. Как и обед. О, этот праздничный обед! Борщок «Императорский»… Императорский! Ха! Как будто Николай Второй лично его в котле помешивал, а не какой-нибудь лысый технолог сочинил, технолог завода «Красный Концентрат» в Чернозёмске, у которого единственная империя — это взятая по ипотеке трёшка и тёща на шее.
И картофельное пюре «Торопыжка». Со вкусом грибов. Со вкусом! Это ж надо было так изгаляться, чтобы из этого серого порошка, больше похожего на пепел Бикини, выудить обещание грибного аромата! Обещание, которое растворяется в космической пустоте быстрее, чем капли коньяка на языке.
Вскипятили воду. Чайник, опять же, наш, «Тайга». Почему «Тайга», где в тайге найти розетку, ведь чайнику электричество нужно? Думаю, изготовлен, как и всё, в Китае, а отечественным его делает название.
Неважно. Вода зашумела, чайник задрожал — и отключился со звонким щелчком. Готово! Настоящий космический кипяток!
Разлили по кружкам, Алюминиевым. Без изысков, зато с номерами. От одного до шести. Мне достался четвертый номер. Вечная четверка. Ни троечник, ни отличник. Так, середнячок по жизни, заброшенный в космос. Высыпали содержимое пакетиков, всяк в свою кружку. Этот серо-буро-малиновый порошок должен стать борщом. Размешали пластмассовыми ложками. О, эти ложки! Они гнутся, мерзкие, как совесть под ветром обстоятельств. Подождали, пока остынет. В космосе всё остывает как-то по-иному, медленно, нехотя. И вот он — борщок. Готов. Вкус… Да какой там вкус! Вакуумный. Пустота.
Потом — пюре. «Торопыжка». Торопыжка… Ага, торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный.
Через силу запихнул в себя серую, липкую массу, которая предательски лезла изо рта обратно. Со вкусом грибов? Нет, это не грибы. Что я, грибов не ел никогда? Кто его знает, что этим импортозаместителям в голову стукнуло? Наверное, подсыпали ароматизатор «Грибы лесные». Синтезированный из отходов нефтепереработки. Отечественных, разумеется. Ведь и Китай для кого-то Отечество.
Поели. Обтёрлись. Бумажными салфетками. По одной на брата. Три грамма веса. Три грамма! В космосе вода дороже золота, дороже крови, дороже слез матери, провожающей сына на Марс. А каждая салфетка — это сэкономленная вода. Лайфхак прост, как мычание: вылизать тару. Дочиста. До последней молекулы крахмала, до последнего атома «императорского» буряка. Вылизать, как котенок миску. Или как алкаш последние капли из стакана после тоста за светлое будущее. Тогда и салфетки хватит.
И вот он, кульминационный момент земного бытия, вознесенного на орбиту: доклад. Командир, красивый, как молодой Сами Знаете Кто на портрете, берёт телефон.
— Полет проходит нормально, самочувствие хорошее, готовы выполнить любое задание правительства!
Любое! Хоть Луну из пулемёта расстрелять, хоть марсиан научить «Подмосковным вечерам» под баян. Любое задание. С чувством глубокого удовлетворения и легким привкусом борща с алюминием.
И пошли мы. В смысле — мы пошли. Не спеша. Русские не торопятся! Особенно в космосе. Нам нужно привыкать. К невесомости. К вечному падению. Ложимся на кровати. И подушку — не под голову. Голова и так пустая. Под ноги. Чтобы кровь не е скапливалась в нижних конечностях, а приливала к голове. В ногах правды нет. Известий тоже. В космосе всегда так. На то он и космос — чтобы всё было шиворот-навыворот. Ноги вверх, голова вниз. Или наоборот? Всё равно. Пьяному море по колено, а космонавту — невесомость по пояс.
Читать не возбранялось. Напротив! Обязательно. Каждый должен был вести личный дневник полёта. Общая тетрадь в клеточку, девяносто шесть листов. Записывать: что читал, сколько времени затратил, впечатление.
Время у нас корабельное, московское. В каждом отсеке часы «Янтарь», отечественные, настенные. А в центральном отсеке настенный же шкафчик. И в нём — книги. Около пяти дюжин. Старые. Потрепанные. Из районной библиотеки имени Чехова. Чехова! Антона Павловича! Мастера малых форм и грустных улыбок. Как они сюда попали? Уж не знаю, по какому случаю. Может, библиотеку закрыли на ремонт? Может, списали? Как старые, никому не нужные идеи. Томики, пахнущие пылью, плесенью и чужими, давно угасшими мыслями.
