– Кстати, сын того Княжнина, драматурга! Помните? Знаменитого. Которого высек Шешковский!.. при Екатерине… Забавно, а?.. Теперь сын – полицмейстер!..
Вообще-то, генералов было много, но все по ободу, при войсках. А трое, причастные к событию, вертелись на лошадях, перед глазами. Словно творили негромко некий заранее обговоренный ритуал. Двое из них, должно быть, командовали здесь, от них шли приказы, которые до группы зрителей почти не долетали, но по движению других персонажей было ясно, что это – именно приказы. Один из них, Чернышев, он и вообще-то считался красавчик в гвардии (что вовсе не относилось к числу достоинств в общем мнении) – одет был, как на парад, с пышной орденской лентой через плечо, и на осужденных взглядывал в лорнет. Третий генерал сидел чуть в стороне на своей лошади в несколько странной позе, будто отвернувшись от происходящего. Временами он поднимал голову, смотрел не больше минуты и снова отворачивался. Может, зрелище было не слишком приятно ему. Но было ясно, что он – очень важное лицо.
– Бенкендорф, – сказал Греч. – Не знаете его?.. это личный друг государя. Говорят, из самых близких! – или Гречу нравилось быть ему Вергилием в этом аду, или что-то с ним происходило… Только он был сегодня разговорчив более обычного. Даже болтлив. Видно, обстоятельства нас меняют. Дельвиг привык к нему как к человеку, больше скрытному.
– А другие два? – поинтересовался Дельвиг.
– Голенищев-Кутузов – что сменил Милорадовича. И Чернышев. Этот становится, заметьте, фигурой.
Со стороны виселицы усилился стук тяжелых молотков. Перекладина над столбами держалась пока немного косо – один из столбов под ней, правый, продолжали вкапывать и заглублять. Но петли под ней были видны. Всего пять петель.
– Ничего еще не готово! – сказали сзади в толпе и как будто с досадой.
Был момент, когда кто-то из рабочих подпрыгнул и повис на петле, испытывая ее своей тяжестью. Потом так же – на другой.
– Неужто это случится? – спросил Дельвиг.
– Не думаю, – сказал Греч… – Пугают, верно… Впрочем… кто знает?!
Они беседовали почти шепотом, надеясь, что никто их не слышит. Греч наклонился почти к уху Дельвига:
– Видите этих подъезжающих офицеров? Каждые десять минут – я считал…
– Ну да.
В самом деле временами появлялись какие-то конные со стороны, подъезжали к генерал-губернатору и Чернышеву и после нескольких слов отъезжали. Иногда Чернышев, так же сидя на коне, писал записку и отдавал им. Они прятали и увозили ее.
– Это гонцы. К государю или от государя. Они и должны привезти помилование!.. – Нет, – прибавил он (больше себе). – Смотрите, как все спокойны! Даже арестанты!..
Но тут как раз произошла сцена, выходившая из границ и показавшая им, как все неспокойно.
Мы сказали уже, что унтер-офицеры, вершившие судьбу осужденных, вели себя по-разному. Иные, лишь исполняя порученное им, а иные – явно с желанием явить свою власть тем, пред кем раньше склонялись.
К костру подвели высокого статного генерала. Была видна выправка, и в свете костра мелькнул генеральский эполет. Хотя генерал и был без головного убора и с бородой, видно, отращенной в камере.
Генералу достался в профосы явно неудачный унтер. Он просто глумился. И толкнул генерала, когда подводил к костру, и срывал эполет с особенной яростью. Так, что высокая и сильная фигура генерала сильно мотнулась в сторону. Генерал даже повел плечом после этой процедуры – было неприятно или просто больно. Еще какой-то полковник или генерал из рядов Конного полка поощрил унтера:
– Сдирай с него мундир, сдирай!.. – и унтер стал срывать мундир, который осужденный уже начал с готовностью снимать сам, – и почти ударом по плечу, да просто сильным ударом – прижал генерала к земле, ставя на колени. Дальше шла операция слома шпаги над беззащитной головой, и унтер сильно задел голову генерала. Потекла кровь по лицу, было видно даже в отдалении. Свет костра, струйка крови. Генерал молча стоял на коленях. Потом поднялся с колен, легким движением воспитанного человека отряхнул колени. Достал платок из кармана и отер кровь с лица. – Все это спокойно и методично. Потом развернулся вполоборота и сильным щеголеватым ударом двинул унтера в челюсть. Так, как били офицеры в русской армии нерадивых подчиненных. Унтер упал на землю и пытался подняться, но неудачно. Ему крепко досталось. В толпе арестантов раздались хлопки.
– Браво, Сергей, – кто-то крикнул, – браво!.. – Может, несколько криков.
– Браво! – сказал ровным тоном господин с биноклем.
Дельвиг оглянулся на него: почти рассвело, и он увидел, какие у того глаза – спокойные и шальные, и выбритое лицо с выражением некой брезгливости… такое жесткое и гладкое, будто его не брили, а скоблили железными щетками.
Унтер что-то кричал генералу, подскочил молодой поручик-павловец и тоже кричал…
Сцена становилась опасной.
С другого конца плаца уже спешил Чернышев, но его опередил Бенкендорф. Он подскочил быстрей, почти наехал на унтера, крича: «Пошел прочь, дурак!» – это все слышали.
