– А-а, барон… Проходите! Брат уже там. Хотя не знаю… зачем это вам всем?..
Это был тот самый брат Греча. Поручик. Почему он тут?.. Тут же одни павловцы, а он финляндец!..
Он понял потом, что сослепу не разобрал. Финляндцы здесь тоже были.
– Неужто состоится? – спросил он офицера.
– Бог весть! – сказал младший Греч и повел плечами. Где-то невдалеке застучал барабан. Длинно и тревожно. Потом еще и еще.
– Первое колено похода! – сказал офицер мрачно. – Начинается. А что – неизвестно! (После барон вспомнить не мог, говорил ли он вообще что-нибудь?) – да идите же, идите! – и махнул рукой куда-то в пустоту.
Он спустился к Неве, раздумывая, как пройти к месту действия, но тут к берегу причалил ялик. И из ялика выпрыгнул на песок его знакомый Путята.
– Николай, ты?..
– И ты здесь? Ну-ну!.. А ты что делаешь здесь?.. – Барон отметит потом, что, встречаясь в то утро, все будут спрашивать друг друга: «А ты что?..» – так, будто про себя им все понятно, а вот про другого… Почему-то снова вспомнился Александр. Будь он здесь, верно, тоже пошел бы с ним… Нет, точно пошел бы! Он знает Александра. И тогда, возможно, ему самому не пришлось бы идти и оставлять жену… (И такая мысль, – что делать? – пронеслась в голове, – уж если мы решились не скрывать его мыслей!)
С Путятой они двинулись вместе, и Путята шагал быстро, он знал дорогу, – словно всю жизнь только и делал, что шатался в полутьме под стенами этой крепости. Они обогнули крепость со стороны Кронверкской протоки, вышли к площади перед Кронверком и здесь вмешались в толпу куда меньшую, чем на Троицком мосту, но более однородную по составу. Два десятка людей, не больше. Они были узнаваемы по человеческому типу. Почти все были, наверное, чиновники, чиновничьи лица, люди, связанные с властью. Этих всегда можно было узнать по признательному любопытству на лицах от всего, что показывают, а там – жизнь или смерть – все равно! Они с Путятой их сразу вычислили. Впрочем, были и другие лица… Один был весьма почтенного виду, какого-то слишком приличного (если бывает слишком). Холеное лицо. На груди у него висел полевой бинокль. И Дельвиг снова пожалел о своем – хотя бы театральном. Тем более что он был близорук и вообще видел неважно. Этот сосед по толпе был незнаком Дельвигу, но, похоже, узнал его… или показалось?.. Они с Путятой протиснулись вперед и увидели Греча Николая Ивановича.
– Притащились все-таки? – кивнул Греч. – Зря я вам сказал!.. Мрачное зрелище!
– А Булгарин где? – зачем-то спросил Дельвиг. (Греч с Булгариным, считалось, дружны – они были соиздатели.)
– Спрятался под кроватью, верно, вместе с Ленхен! Боится смертельно. Он же – поляк!..
То, что открылось взору барона и Путяты, была обширная площадь, полная солдат. – Две роты стояли ближе, лицом к толпе и под углом друг к другу, образуя перед зрителями тупой угол треугольника. За ними – не меньше двух эскадронов конницы. А в десятках метров от строя, перед солдатами, горели костры.
– Гвардия отдельно, армейцы отдельно, – показал Греч на роты. – Гвардейцев наказуют перед гвардейцами, армейцев пред своими. Моряков уже увезли в Кронштадт!
– Как наказуют?
– А вот увидите!
Левее двух рот, на совсем небольшой площадке толпилось очень много людей в самой разномастной одежде, и барон не сразу понял, что это и есть арестанты. Они вели себя как-то странно: они смеялись, и что-то кричали, и разговаривали очень громко. Конечно, доносились лишь отдельные слова, было достаточно далеко – но слова были, и были живые! Напоминали жизнь. Несчастные словно радовались. Они обнимались и охлопывали друг друга. Часть их была уже в длинных халатах, не сразу понять, что арестантских… а часть еще в мундирах и в цивильном платье… Похоже, именно эта смена одежд вызывала необыкновенную радость и смешки. В толпе никак нельзя было никого узнать. Те, что были там, словно отделились от
